Андрей Посняков 
Московский упырь

Отряд тайных дел – 3

Андрей ПОСНЯКОВ
МОСКОВСКИЙ УПЫРЬ

Пролог
Гулянье

Иногда они устраивают себе… развлечения, например, качаясь на качелях…
Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию

Сентябрь 1604 г. Москва

Ах как взлетали качели! Высоко‑высоко, казалось, в самое небо. Замирая на миг в вышине, обваливались вниз так, что сердце сладко замирало в груди, а душа уходила в пятки.
– Сильней, сильней! – кричали толпившиеся внизу девушки и парни, ожидая, когда придет и их черед рвануться в поднебесье.
– Сильней!
Марья скосила глаза и натужно улыбнулась, покрепче ухватившись за прочные, украшенные разноцветными атласными ленточками и осенними цветами веревки.
– Не бойся, Марьюшка! – улыбаясь, закричал Федотка, парнишка лет пятнадцати, с силой раскачивая качель. – Не бойся, дальше неба не улетим!
А Марья и не боялась… то есть, конечно, побаивалась грохнуться с размаху на землю, но вот перспектива оказаться высоко в небе ее почему‑то отнюдь не пугала. Наоборот, вот здорово бы было! Оторвавшись от качелей, вознестись, воспарив под облака белокрылой голубкою, оглядеть с высоты всю московскую красотищу – Китай‑город, Москву‑реку, Кремль с пряничными красавцами соборами и Грановитой палатой. Ну и, конечно, ярмарку, устроенную на берегу реки у самых кремлевских стен. Многочисленные рядки – с яблоками, пирогами, пряниками и прочей вкусной снедью. На торговцев глиняными свистульками, расписными игрушками, бусами, недорогими браслетиками из цветного стекла, на квасников, сбитенщиков, скоморохов – те даже медведя привели, любо‑дорого посмотреть!
Везде народ – экое многолюдство – приоделся к празднику, кто побогаче – в кафтанах аксамитовых да парчовых, в бархатных, прошитых золотом ферязях, в алых, зеленых, черевчатых сапогах. Бедный люд тоже старался не отставать – праздник же! – не кафтан, так чистую рубаху с вышивкой надеть, новым цветным кушаком подпоясаться, причесать кудри костяным гребнем, купить на медное пуло пряников да стеклянных бус, да каленых орешков – эх, налетай, девки!
По всему берегу праздник: тут – хоровод, тут – скоморохи с медведями, а там, за пригорком, и вообще костры жгут да в реку сигают – вот непотребство‑то! Монаси мимо шли, крестилися да плевались, – язычники, мол, поганые. Однако хоть и злобились, да поделать ничего не могли, сам царь‑государь праздник повелел устроить, отвлечь народец московский от совсем уж жутких последних лет, когда жита досыта не было, а в деревнях – да что там в деревнях, в самой Москве‑матушке! – на людей охотились, ели. Вот на этом самом торжище, сказывают, и продавали пироги с человечьим мясом! Жуть‑то какая, прости, Господи.
Эх! Ухнули качели вниз, ветер всколыхнул, задрал юбку. Девушка зарделась, оглянулась украдкою, – где‑то там батюшка, Тимофей Акундинович, кузнец на Москве не из последних? Пять кузниц у батюшки, чего уж, у иного боярина богатств куда меньше, не говоря уж о дворянах да детях боярских. Вот и Марьюшка одета – саян алый на широких лентах, до самого низа мелкими золочеными пуговицами украшенный, рубаха из‑под саяна белая, глазам смотреть больно, поверх всего летник шелковый, разноцветными цветами вышитый, на голове шапочка с бисером, в косах русых ленты лазоревые, в цвет глазам. Ничего не скажешь, красива девка – невестушка!
Да и дружок, Федотка, под стать – тоже синеглазый, с кудрями русыми, жаль, молод еще – шестнадцати нету, а так чем не жених? И не из простых, семейство – дворяне московские, правда, вот беда, родней они Марьюшке приходились, и не такой уж дальней. Выходило – Федотка ей троюродный братец. Но вот – ухаживал, браслетец серебряный подарил. Ну и пусть его ухаживает, все одно пока на примете женихов нет. А жаль, пора ведь и замуж, чай, не юница уже Марья – недавно шестнадцать минуло. Пора, пора и семейством обзаводиться, малых детушек заводить – батюшке с матушкой внуков. Ну, уж конечно, родители давненько присматривали женихов, да только так присматривали, как между всеми родителями водится – не столь женихов, сколь их семейство – с голью‑шмолью родниться кому ж охота? Дураков нет. Марьюшка тоже не дура, все хорошо понимала и батюшке в таком вопросе не перечила – всех ее подружек так вот замуж повыдавали, по родительскому велению, и ничего уж тут не поделаешь. Да и нужно ли? Родители то, чай, собственной кровиночке не враги, кого попало не посоветуют. А жить в богатстве, в холе да в неге – чего уж лучше? Что же до жениха – да лишь бы не урод страшенный был и не очень старый, а там – стерпится‑слюбится, все так живут, из приличных людей, разумеется. Так и Марьюшке жить предстояло – выйти замуж неведомо за кого да затвориться в хоромах, в тереме… Эх, были бы они еще, эти хоромы. Ну, да батюшка сыщет, как не сыскать младшенькой? Уж двух сестриц замуж пристроил, все за хороших людей – один зять разрядного приказу дьяк, второй – скотом да кожами торгует. Вот и для младшей дочки, уж верно, держал батюшка на примете какого‑нибудь человечка, а то и не одного. Но пока ничего не говорил, видать, выбирал, думал.
А Федотка… Что Федотка? Тот свободно на усадьбу в гости захаживал, как‑никак – родственник. Вообще‑то, ничего себе парнишка, только уж больно юн, Марья к нему так и относилась, как к младшему братцу. А уж тот та‑ак иногда поглядывал глазищами синими, что – стыдно признаться – в смущенье великом заходилось у девушки сердце. Ну, и подарки вот дарил да на поцелуи напрашивался. Подарки Марьюшка принимала с благосклонностью, а вот целовать себя не дозволяла – девичью честь блюла. Хотя, если подумать, надоело все это – честь там и прочее… Федотка, конечно, не богатырь‑красавец, но все же… Правда, уж больно привычен – с издетства на усадьбу к Марье таскается. А может, за него и выйти? Намекнуть батюшке – и что из того, что троюродный братец? Эко дело – седьмая вода на киселе. Зато не противен, наоборот даже…
Марьюшка улыбнулась, и Федотка воссиял, словно новенький ефимок на солнышке. Ка‑ак качнул качель от радости – девушка едва удержалась, вскрикнула:
– Ну, потише ж, скаженный! Да и вообще, слезать пора, – чай, и другим покачаться хочется.
Правду молвила девица – другим тоже хотелось, да еще как, вкруг качелей народец молодой так и вился. Едва слезли с Федоткой, тут же качель и заняли, с прибаутками, с посвистом молодецким.
– Ну, куда пойдем? – Раскрасневшийся юноша потуже затянул пояс.
Марья задумалась, порыскала глазами в толпе – сперва бы хорошо отпроситься у батюшки… Где‑то он тут должон быть… А вона! У серебряных рядков прохаживается, верно, матушке подарочек выбирает.
– Батюшка, Тимофей Акундинович!
Кузнец – точнее, владелец кузниц – обернулся, одернул немецкого сукна однорядку, пригладил черную с проседью бороду, приосанился, улыбнулся ласково:
– А, это ты, Марьюшка. Как на качелях, не испужалась ли?
– Да нет, батюшка. Наоборот, вовсе там и не страшно, наоборот, весело! Тем более с Федоткой.
Федотка выступил вперед, поклонился:
– Здрав будь, милостивец Тимофей Акундинович.
– Здоровались уже с утра, вьюнош. – Тимофей хохотнул, подозвал сбитенщика: – А ну, налей‑ко на всех сбитню!
Напились, вернули сбитенщику стаканы.
– Батюшка, можно мы с Федоткой вдоль реки по бережку прогуляемся?
– Вдоль реки? – Кузнец призадумался, сдвинул на затылок шапку, потом махнул рукой. – А, идите. Только к вечерне не опоздайте. И это… через кострища не прыгайте.
– Да уж не будем!
Схватив замешкавшегося юношу за руку, Марья живо утянула его в толпу – батюшка‑то ведь мог и передумать, сказать – иди‑ко, дщерь, в терем. А что в тереме‑то делать в этакий погожий денек?! Сентябрь месяц уже, а солнышко все по‑летнему светит, и трава зелена, и небо сине, а на березках, что росли вдоль реки, лишь кое‑где блестели золотистые пряди. Славный денек. И в самом деле, славный.
Немного задержавшись у скоморохов – посмотрели на представление кукольников, – Марья с Федоткой прикупили у разносчика каленых орешков и спустились вниз, к реке. За спиной высились зубчатые стены Кремля, соборы и золотой купол Ивана Великого, впереди, за неширокой рекою, виднелись избы Замоскворечья. Народу на берегу было много – праздник, – пели песни, бегали друг за дружкой, веселились. Радостно было кругом, так и хотелось во весь голос крикнуть: да здравствует царь Борис Федорович!
И все ж неспокойно было на Москве, неспокойно. И глад и мор еще были памятны, еще не насытился город, и по ночам, как и прежде, шалили на улицах лихие воровские ватаги.
– Людно как… – Федотка распахнул кафтан. – И жарко. Слушай, а давай рванем к Чертолью!
– К Чертолью? А не далеко ли?
– Так на лодке ж! – юноша кивнул на середину реки. – Эвон, люди катаются, а мы чем хуже?
– На лодке…
Предложение казалось заманчивым – покататься на лодочке в жаркий день, чего уж лучше? И вправду – во‑он народу сколько каталось, ужо наживутся сей день лодочники.
Марьюшка подошла к реке, обернулась:
– Батюшка сказывал, чтоб к вечерне не опоздали.
– Да до вечерни еще у‑у‑у сколько! – усмехнулся Федотка.
Один из лодочников – шустрый молодой парень с рыжими непокорными вихрами – ходко причал к мосткам:
– Покатаемся, краса‑девица?
– Покатаемся, – кивнув, Федотка решительно взял девушку за руку. – До Чертолья сколь стоит?
– Да недорого. Туда и обратно – с «полпирога».
– Держи, – Федотка помог Марьюшке перебраться в лодку, уселся сам и протянул рыжему парню мелкую медную монетину, с ноготь – «мортку» или «полполпирога».
– Ведь на «полпирога» договаривались, – обиженно протянул лодочник.
– Так это задаток, остальное потом… – юноша улыбнулся. – Ты нас там подожди, а мы погуляем. Два «полпирога» заработаешь. Ладно?
– Ну что с вами поделаешь? Ладно. – Рыжий взялся за весла и, ловко выгребя на середину реки, повернул лодку направо, к Чертолью.
Называемый таким образом райончик располагался на самом западе Москвы, у ручья, прозванного Черторыем за свой неукротимый нрав и многочисленные колдобины и грязь вокруг. Там и летом‑то было сложно проехать, а в иные времена – осенью и ранней весной – в чертольских лужах запросто мог утонуть и всадник с конем, – по крайней мере, именно такие ходили слухи, а уж всем ясно, что дыма без огня не бывает.
Ласковое солнышко отражалось в голубых водах реки, и теплый ветерок приносил воспоминания о прошедшем лете. Федотка украдкой посмотрелся в воду, пригладил пятернею волосы…
– Красивый, красивый, – к смущенью парня обернулась Марья. Сунула руку за пояс. – На‑ко! – протянула Федотке резной гребень из рыбьего зуба. Да такой дивный, узорчатый, в виде чудных цветов и белошерстного северного медведя – ошкуя, державшего в лапах небольшой топорик.
– Это ты… мне?! – Юноша не поверил своим глазам, до того обрадовался.
– Тебе, тебе, – улыбнулась Марья. – Поди, будет теперь, чем кудри чесать!
– Вот не ждал!
– Что, угодила с подарком‑то?
– Еще бы… – Федотка вдруг почему‑то покраснел, улыбнулся. – Благодарствую, Марьюшка.
– Федор Ерпыхай резал, из новгородских, – словно бы между прочим, девчонка назвала имя модного (и очень недешевого) резчика. – Красивый гребень. На всей Москве у тебя одного такой.
Юноша даже не нашелся, что сказать, порывисто схватил девчонку за руку, наверное, обнял бы, поцеловал, да вот застеснялся лодочника. А тот – рыжая бестия – нахально присвистнул:
– Да уж, баской гребешок!
Как будто его кто‑то спрашивал!
Федотка недовольно обернулся:
– А ты давай, греби уже к берегу – эвон, скоро и за город выплывем.
– Как скажешь, господине.
Повернув по плавной дуге, лодка мягко ткнулась носом в болотистый, заросший густыми кустами берег. Рядом виднелись накрытые рогожками стога, а за ними – курные, крытые соломою избы, каменная церковь и – уже ближе к Белому городу – чьи‑то хоромы.
Выпрыгнув на берег, Федотка протянул руку девушке.
– Ну и грязища! – осмотревшись, фыркнула Марья. – И зачем только мы сюда приплыли?
Юноша улыбнулся:
– Так ведь в грязищу‑то мы не пойдем. Вдоль берега немножко погуляем – и в обрат. Смотри, красиво‑то как! Березки, луга, стога…
– «Луга, стога», – придерживая летник передразнила девушка. – Тебе‑то хорошо – кафтан короток, а я? Весь саян тут изгваздаю… И летник.
Федотка вмиг взбежал к лугу, обернулся:
– Давай сюда! Тут сухо совсем.
На лугу и впрямь было сухо, и Марьюшка даже прошлась немного к оврагу, тем более что троюродный братец вовсю развлекал ее разными историями, самолично вычитанными в разного рода книжках, начиная от «Азбуковника» и заканчивая скабрезным «Сказанием о звере Китоврасе». Скабрезного, правда, юноша не рассказывал, стеснялся. А жаль… Кто‑то из подружек как‑то предлагал сию книжицу Марьюшке, почитать, да та отказалась, хоть и любопытно было – страсть. Вдруг да батюшке на глаза «Сказание» сие скабрезное попадется?
Сказав пару слов о «Китоврасе», Федотка перешел на «Четьи‑минеи».
– Вот, сказывают, жил когда‑то в давние римские времена один святой, Андрей Столпник…
Историю эту Марьюшка знала и без того – правда, святого там звали как‑то по‑иному, но не суть, все равно, прости Господи, скучища и тощища смертная, лучше б уж о Китоврасе говорил… Девушка так бы и сказала, да тоже постеснялась. Ну его… Не к лицу приличным девицам про такие книжки спрашивать.
– На службишку скоро поступаю, – закончив с литературными примерами, вдруг с гордостью поведал Федотка.
– На службу?! – девушка ахнула. – Вот с этого и надобно было начинать. Ну‑ка, ну‑ка, сказывай поподробнее!
Юноша важно расчесал волосы дареным гребнем.
– Мне ж, ты знаешь, пятнадцать годков недавно минуло.
– Да знаю, знаю… Я ль тебя не поздравляла?
– Потому – пора и на государеву службу, не то тятенька не вечен – возьмут да отберут поместьице, коли служить не буду.
– А, вон ты почему… – Марьюшка фыркнула. – А я‑то думала – горазд мой братец послужить за царя‑батюшку да за землю русскую. А он – чтоб поместье не отобрали.
– Ну, ты это… – Федотка явно обиделся, надулся. – Вообще больше ничего говорить не буду.
Ага, не будешь, как же! Уж ежели любопытство в Марье взыграло – все обо всем вытянет, такая!
– Ну, Федотик… – Девчонка обняла парня за плечи. – Ну рассказывай, рассказывай… А на слова мои не смотри – я ведь так просто. Язык‑то девичий, знаешь сам, без костей.
– Оно и правда. Ладно, – Федотка быстро оттаял. – Слушай дальше. Так вот, подыскал мне тятенька место в одном важном приказе, под началом князя Андрея Петровича Ртищева, мужа, может, не столь известного, сколь умного и в своем деле вельми сведущего. Так что скоро буду служить и, дай Бог, в стряпчие выбьюсь!
– В стряпчие! – Марьюшка всплеснула руками.
Юноша приосанился:
– А то и держи выше – в стольники!
– Ну, Федотка…
А солнце сияло так ярко, и небо было таким синим, что казалось нарисованным, и хотелось чего‑то такого, от чего бы жизнь стала вдруг еще радостнее.
– Марья! – оглядевшись по сторонам, Федотка схватил девчонку за руки. – А помнишь, ты меня поцеловать обещалась?
– Когда это?
– Да тогда. За овином.
– Врешь ты все, ничего я тебе не обещала.
– А вот и обещала! Помнишь, тогда еще батюшка твой, Тимофей Акундинович, тебя так не вовремя в сени позвал?
Девушка прищурилась:
– Отчего ж не вовремя?
– Ага, вспомнила! Обещала ведь.
Марьюшка, конечно, все хорошо помнила, да только виду не показывала – вот еще! А вообще‑то, насчет поцелуев она ничего не имела против, как раз наоборот – зело любопытно было. Вот только Федотка понастойчивей оказался б! А то что ж получается – самой навязываться, да?! Не к лицу такое приличной деве. Хотя, да, целоваться‑то хочется… Что ж этот Федотка стоит, не мычит, не телится, тюня!
– Ой, не знаю я, что и наобещала…
– Три поцелуя!
– Да неужто три?!
– Три, три! – Юноша улыбнулся, а Марья живо оглянулась вокруг – вроде бы тихо все, безлюдно.
– Ох, Федотка, ты ведь такой приставучий, ровно мед – не отвяжешься. Не знаю, что с тобою и делать. Поцеловать разве что…
– Конечно, поцеловать!
– Коль уж, говоришь, обещала…
– Обещала, обещала…
– Ой, боязно, – Марья вдруг зябко поежилась. – А вдруг да увидит кто? Донесут батюшке…
– Да кто его тут, на Чертолье, знает‑то? Да и нет никого кругом.
– Да? А лодочник?
– Так он во‑он где, за кустами. – Юноша осмотрелся. – Пойдем вон хоть за ту копну.
Марья ничего не ответила, просто пожала плечами – пойдем. Копна оказалась у самого оврага, мрачного, заросшего ореховыми кустами и жимолостью. За оврагом угадывался яблоневый сад со спелыми, налитыми плодами. Впрочем, нет, скорее всего, это был не сад, а дикие, ничьи заросли, – уж больно неухоженными они выглядели, да и забора никакого не наблюдалось. На Чертолье – и без забора? Ну, ясно, никакой это не сад. Так, сами по себе росли яблоки, ничьи.
Федотка обернулся:
– Хочешь, яблочков нарву?
«Ага, как же, сдались тут твои яблоки! Мы сюда зачем пришли, целоваться или яблоки лопать?» – так вот, ну, или примерно так подумала Марьюшка, однако, конечно же, вслух ничего не сказала, лишь обняла парня за плечи да прижала спиной к старой, росшей рядом с копною березе.
– Ну, – молвила, – так и быть, поцелую, коль обещала. Только ты глаза закрой.
– Ага…
Федотка немедленно зажмурился… и тут же расплылся в счастливой улыбке, ощутив губами жарко‑соленый вкус поцелуя.
– Ой, хорошо!
– Хорошо ему… Теперь я глаза закрою…
Так здорово оказалась стоять здесь, у старой березы, целоваться, уже забыв поцелуям счет, а потом и вовсе, сбросив на траву летник, улечься прямо на копну, в пахнущее летом и мятой сено.
А Федотка уже целовал шею, вот уже расстегнул саян… Э, нет! Шалишь, братец. Поцелуи поцелуями, а все остальное… Потом черта с два замуж выйдешь…
– Ты, кажется, обещал яблок нарвать?
– Угу… Обещал… Давай еще поцелую!
– Сначала нарви…
– Сейчас…
Раскрасневшийся Федотка поднялся на ноги и, скинув кафтан, погладил ладонью шею:
– Ух и славно же!
– Беги уж… славно…
Марьюшке и самой, конечно же, тоже было славно, да только вот признаваться в этом она вовсе не собиралась. Вот, пускай, Федотка сбегает за яблоками, охолонет чуток… Потом можно и по новой, лишь бы вечерню не пропустить. А пока… Пока можно и помолиться…
Встав, девушка запахнула саян и перекрестилась на дальнюю колокольню:
– Господи Иисусе…
А хорошо Федотка целуется, интересно, где научился? С дворовыми девками аль в каком вертепе?
– Господи, прости меня, грешницу…
Может, позволить ему весь саян расстегнуть? Ага… этак потом и до рубахи дело дойдет… Ах…
Марьюшка от волнения закусила губу. Ну, где ж этот Федот? Чего‑то он долго за яблоками ходит…
Где‑то за оврагом замычали коровы. Потом заржала лошадь, истошно залаял пес, за ним – еще один. Вот, кажется, кто‑то вскрикнул… Яростно так, с болью… Верно, кого из дворовых хозяин порол на конюшне. Оно конечно, со слугами только так, по строгости, и надо, тем более в нынешние неспокойные времена, когда даже про самого царя говорят, что он и не царь вовсе! А истинный царь – царевич Димитрий, Иоанна Грозного сын, объявился якобы в Литве или в Польше. Господи! Вот уж мысли‑то какие крамольные! Крамольнее некуда. Лучше уж о ласках да поцелуях думать. Интересно, чего там Федотка так долго с яблоками возится?
Меж тем уже начало смеркаться. Покрасневшее, словно бы выгоревшее за день солнце скрылось за Чертольскими воротами, протянув от стены и башен длинные черные тени почти до самой стены, отгораживавшей земляной город от белого. Скоро, однако, вечерня… Черт, не заявился бы раньше времени лодочник! И Федот тоже… хорош… «Целоваться, целоваться», а как дошло до дела – так на тебе, в кусты, вернее, за яблоками. И чего так долго ходит? Словно на Скородом отправился, прости, Господи.
Девушка подошла к оврагу, покричала:
– Федо‑о‑от! Федотий!
Никакого ответа, лишь собаки за Черторыем еще громче залаяли.
– Федо‑о‑от!
Не откликается. Самой пойти посмотреть? Вон они, яблони, близко. Летник не украдут у копны? Не должны: вроде бы нет никого…
Ловко перебравшись через овраг по узкой тропинке, девушка направилась к яблоням – нет, все‑таки это, скорее, был запущенный сад – и вдруг, прямо на тропинке, между деревьями увидала мелкую белеющую вещицу… Марья наклонилась… Костяной гребень с ошкуем! Тот самый, только что подаренный…
– Федоо‑о‑от!
И страшно стало вдруг, до жима в груди и горле, и чья‑то темная, показавшаяся вдруг на миг огромной, тень закрыла небо…
– Э‑ге‑гей!!! – громко закричал кто‑то неподалеку.
И тень исчезла, бесшумно, как морок. А может, и не было никакой тени… Так, показалось…
– Э‑гей!!!
Девушка бросилась на крик:
– Кто здесь? Ты, Федотка?
– Нет… Это я, Гермоген. Лодочник.
Взъерошенный рыжий парень с веслом в руках вынырнул из‑за кустов:
– Кричу вас, кричу… Сами же говорили – к вечерне успеть. Где отрок‑то?
– Сама ищу… Давай‑ко покричим вместе.
– Давай.
– Фе‑то‑о‑от! Федотий!
– Может, он уже к лодке пошел?
– Да не должен бы без меня…
– Ну, тогда вон, по тропинке пройдемся, поищем…
– Что ж он не откликается‑то, Господи?!
Бугорчатый шар луны уже повис в темнеющем небе медно‑кровавым тазом, потихоньку зажигались звезды.
– Постой‑ка… – Марья вдруг замедлила шаг. – Ничего тут, на тропинке, не видишь?
– Нет… А что, должен бы?
– Гребешок тут лежал… Красивый такой, белый, с ошкуем…
– С каким еще ошкуем? – недовольно обернулся лодочник.
– Ну, медведь такой, белый…
– Не, не видал… Вон, за теми кустами посмотрим – и к лодке. Да наверняка он давно там уже.
Ринувшись напролом, лодочник деловито захрустел кустами… И тут же выскочил обратно на тропинку с остекленевшим взглядом.
– Там… там… – дрожащим голосом произнес он. – Там…
– Да что там?
– Тебе… тебе лучше не смотреть.
– Нет, пропусти!
Такая уж она была, Марья, дочь кузнецкого старосты Тимофея Анкудинова сына, упрямая – уж если чего захочет, ни за что не отступится! Вмиг смахнула лодочника с пути, наплевав на саян, продралась сквозь колючие заросли…
Она даже не плакала… пока еще не плакала. Просто стояла, не в силах поверить в увиденное.
Ее троюродный братец Федотка лежал на спине, и в немигающих, широко раскрытых глазах его отражались луна и звезды. Исказившееся в гримасе боли и ужаса лицо его даже в лунном свете казалось бледным, а все тело представляло собой сплошное кровавое месиво.
– Господи… – в ужасе промолвила Марьюшка. – Господи… Словно ошкуй порвал… Ошкуй…

Глава 1
Правое ухо царево

Семен Годунов попытался расширить систему сыска в стране.
Р. Г. Скрынников. Россия в начале XVII в. Смута

Январь 1605 г. Москва

– Ну, что стоите, брады уставя?! – ближний родич царя боярин Семен Никитич Годунов прямо‑таки дымился от гнева. Черная, чуть тронутая проседью борода его дрожала, толстые губы нехорошо кривились, красный мясистый нос дергался и сопел.
Трое навытяжку стоявших перед боярином юношей – Иван, Прохор и Митрий – обливались потом. И вовсе не потому, что так уж боялись царского родича, просто большая изразцовая печь, занимавшая чуть ли не треть горницы, истекала жаром. Семен Никитич – куратор Земского двора и фактически возглавлявший Боярскую думу, как и царственный брат, любил тепло, зная о том, прислуга топила печи, не жалея ни дров, ни страдавших от невыносимой жары посетителей.
– Ну? – уже потише, но с явным металлом в голосе промолвил боярин. – Что скажете в свое оправдание? Третий растерзанный мертвяк на Москве, – а им хоть бы хны! – Семен Никитич снова повысил голос аж до визгливого крика: – Три мертвяка! Растерзанных! За один только январь месяц! Вы когда душегубца ловить думаете? Или некогда? Что молчите?
– Да мы ловим, – негромко возразил Иван.
Высокий, стройный, с карими чувственными глазами и шевелюрой цвета спелой пшеницы, он отпустил над верхней губой небольшие усишки, а вот бороду еще не успел отрастить, все ж таки неполные девятнадцать лет – рановато для окладистой бородищи, хотя, вот, к примеру, у Прохора борода все же росла, а он был не намного и старше. Окладистая такая, рыжеватая, не особенно‑то и красивая на Иванов взгляд, но тем не менее Прохор ею очень гордился, лелеял и холил. Так что выражение «брады уставя», пожалуй, можно было бы отнести лишь к нему одному, если б боярин выражался фактически, а не фигурально. Ну, не было у Ивана никакой бороды, а уж тем более у их третьего приятеля – Митрия, по прозвищу Митька Умник. Тот – худощавый, смуглый, темно‑русый, на левой руке родинка около большого пальца – вообще был в компании самым младшим, едва шестнадцать исполнилось. Тоже стоял вот, уткнувшись серыми глазищами в пол, молчал – ну а что тут скажешь? Прав был боярин, кругом прав, как ни крути.
Три трупа за истекшую неделю – это и впрямь не очень‑то хорошо, даже по московским меркам, тем более для всей троицы. Ведь парни‑то имели к этим мертвякам самое прямое отношение – нет, не убивали, конечно, наоборот: убийц должны были вычислить и найти в самые кратчайшие сроки. Для того и служили в Земском приказе, в самом тайном его отделе, под непосредственным руководством думного дворянина Андрея Петровича Ртищева, старого знакомца ребят еще по французским делам. Он‑то и призвал ушлых парней к службе, и весьма благоволил. Приказные же дьяки сию троицу так и прозвали, с насмешкою – «отрядец тайных дел», ну а Митька для благозвучия переиначил в «отряд тайных дел», так и впрямь куда лучше звучало. И в самом деле, сравнить только – «отрядец» или «отряд»?! Что лучше звучит? То‑то же.
– И ладно бы черных людишек поубивали, – не обращая никакого внимания на Иванову реплику, продолжал разоряться боярин. – Пес‑то бы и с ними… А то ведь – каких людей родичей! Знатных бояр, купцов богатейших… Эх… Да ведь как убили‑то препохабно, истерзали всех, яко волчины, Господи, спаси и сохрани!
Семен Никитич мелко перекрестился на висевшие в углу иконы в золотых ризах. Иван тоже хотел было последовать его примеру, но сразу передумал – еще неизвестно, как бы к этому отнесся боярин. Слушок был: третьего дня, после обедни так Семен Никитич изгваздал посохом какого‑то заезжего купчишку за то, что тот посмел подойти к висевшим в церкви годуновским иконам, – бедняга едва жив остался. И поделом – нечего креститься на чужие иконы, вот свою икону в церкви повесь, на нее и крестись, ей и молись, а хочешь – ликом к стене поверни, в качестве наказания, такое вот интересное было в Москве православие. Иван с Митрием над этим промеж собою смеялись, а Прохор только рукою махал – пусть себе на что хотят крестятся, хоть на иконы, хоть на тележное колесо, вообще, религиозные споры Прохора мало трогали, иное дело – кулачные бои.
Уж тут ничего не скажешь, боец был знатный. И раньше еще, на посаде Тихвинском живя, в боях удалью славился, и здесь, в Москве, имя не срамил – если было время, с большим удовольствием стенка на стенку хаживал, замоскворецкие супротив скородомских; все трое за Москвой‑рекой, на усадьбе, доброхотом Ртищевым – дай ему Бог здоровьица – жалованной, и жили. Не одни – с Иваном с посаду Тихвинского невеста приехала, Василиска, сестрица Митькина. По осени, как и полагается, свадьбу играть решили – к тому оно и шло. Прохор, правда, старался в Василискином тереме без лишней нужды не появляться – все ж когда‑то был в нее сильно влюблен, и не совсем заглохла еще в сердце старая рана, еще болела, еще кровоточила. Что ж, Василиска предпочла Ивана, а Прохора назвала братом. Всего лишь братом. Немного. Но – и немало.
– Ну что, жильцы, дворяне московские? – Семен Никитич все никак не мог уняться. – Чины ваши не велики ль вам?
Ишь, чины приплел, аспид. За французские дела – розыск грамот самозванца – Ртищев, как и обещал, выхлопотал парням чины: Митьке с Прохором – московских жильцов, ну а Иван так и остался дворянином московским, до стряпчего уж больно молод был, но сказали – жди, все может случиться. Наградили деньгами, и преизрядно – и то хлеб, тем более по нынешним непростым временам. Главное, конечно, что Митька с Прохором выбились из монастырских холопей, в свободные люди вышли, да еще в какие!
Скрипнув дверью – по велению боярина петли специально не смазывали, чтобы слышно было, что кто‑то вошел, – в жарко натопленную присутственную горницу заглянул слуга.
Семен Никитич скосил глаза:
– Чего тебе, Федька?
– Думный дворянин Ртищев челом бьет, батюшка. Войти похощет.
Боярин махнул рукой и язвительно прищурил глаза:
– Ну, коли похощет, так уж пусть войдет. Тем более и людишки его уже здесь, парятся.
Иван с Митькой быстро, словно нерадивые ученики, переглянулись с усмешкой: вот уж верно заметил Семен Никитич – «парятся». С такой печкой и впрямь семь потов сойдет.
Поклонившись, вошел Ртищев – высокий, сутулый, не по‑московски элегантный, в длинном приталенном польском кафтане черного бархата с серебром, с накинутым поверх него опашнем, при шпаге.
– Чтой‑то ты, Ондрей Петрович, все в платье поганском ходишь, – не преминул попенять Годунов.
Ртищев закашлялся.
– Сам знаешь, Семен Никитич, – хвора в груди меня, не могу тяжелое платье носить, задыхаюсь. А что шпагу с собой таскаю, так сам знаешь – многонько врагов у меня.
Боярин неожиданно засмеялся:
– То верно, многонько. Вот о врагах с тобой и поговорим. Не о твоих врагах, Ондрей Петрович, о государевых! Но – чуть опосля, – Семен Никитич хитро прищурил левый глаз и, кивнув на парней, осведомился: – Угадай‑ка, чего у меня парнищи твои делают?
Ртищев тут же скривился, словно у него внезапно заболел зуб. Вообще, думный дворянин сильно сдал за последнее время, тут, видно, все в одну кучу свалилось – и болезнь, и старость, и хлопоты.
– Мертвяки, – думный дворянин усмехнулся. – Чего ж еще‑то?
– Что, Ондрей Петрович? – деланно удивился Годунов. – Нешто зря твоих парней костерю?
– Меня за них костери, Семен Никитич. Значит, не тому научил, коль поймать не могут. Впрочем, не так долго еще и ловят – всего‑то неделю.
– Неделю?! – Боярин едва подавил гнев. – Так за эту неделю сначала один мертвяк, а потом еще два, и каких! Первый – думного боярина Ивана Крымчатого сынок, второй – купца Евстигнеева, третий – воеводы Федора Хвалынца племянник! Сам государь живо сим делом интересуется, меня уже замучил спрашивать – когда убивца поймают? А ты – «неделя»!
– Поймаем, Семен Никитич, не изволь беспокоиться, – поклонившись, заверил Ртищев. – Даже и не сомневайся.
Боярин хохотнул:
– Да я не сомневаюсь. Знаю, что поймаете. Только вот – когда?
– В самое ближайшее время!
– Слыхали? – Приложив ладонь к уху, Семен Никитич грозно обернулся к парням.
– Слыхали, – за всех отозвался Иван. – Поймаем, как сказал Андрей Петрович, в самое ближайшее время. Животов своих не пощадим, ночей спать не будем, но этого гнусного гада выловим!
– Ну, Бог вам в помощь, – Годунов потер руки. – Идите пока… А ты, Ондрей Петрович, останься.
Поклонившись, трое друзей, ускоряя шаг, покинули жаркие хоромы «правого царева уха» Семена Никитича Годунова и со всех ног бросились к Архангельскому собору, возле которого высились обширные каменные палаты для приказных ведомств, недавно выстроенные волею царя Бориса Федоровича. Митька так торопился, что оступился на ступеньках крыльца, едва не сбив с ног какого‑то отрока лет шестнадцати, серьезного, с приятным лицом и темными печальными глазами. Тот успел отскочить в сторону, а Митька чуть было не растянулся на площади – хорошо, вовремя ухватился за перила крыльца, так, держась за них, и съехал вниз, проелозив по ступенькам задом.
– Эй, вьюнош, – окликнул парня встреченный отрок. – Не ты ль потерял? – он кивнул на выпавший из‑за Митькиного пояса свиток.
– Ой! – Митрий округлил глаза. – Вот я тетеря‑то! Фуражная грамота! Благодарствую, мил человек, спаси тебя Боже! Иначе б чем мы лошадей кормили?
Приятели – Иван с Прохором – вернулись к крыльцу и чинно поклонились отроку. Тот с улыбкой кивнул и вошел в дверь. Позади проследовала свита… Ага, у него еще и свита.
Митька посмотрел на друзей:
– Не слишком ли низко вы тому парню кланялись?
– Не слишком, – ухмыльнулся Иван. – Поверь мне, Митя, не слишком.
– Вообще‑то, именно ему мы обязаны кормом для наших коней, – смущенно заметил Митрий. – И все же – кто это? Кажется, я его уже где‑то видел. На редкость приятный и серьезный молодой вьюнош, сразу видно, не из всяких там щеголей…
Иван с Прохором вдруг переглянулись и, не сговариваясь, захохотали.
– Во ржут! – обиделся Митька. – Лошадины нормандские.
– Митя, так сказать тебе, кто этот серьезный юноша, коего ты едва не сбил с ног, в неумном усердии слетая с начальственного крыльца?
– Я бы помолчал про неумное усердие – сами‑то ведь не лучше.
– Не лучше, не лучше, согласны, правда, Прохор?
Прохор ничего не ответил, лишь молча кивнул, а потом, хлопнув Митрия по плечу, негромко промолвил:
– Митька, тот парень – царевич!
– Царевич?!
– Ну да – Федор Борисович Годунов. Будущий царь.
– Ох ты, мать честная! А вы не врете, часом?
– Ей‑богу! Клянусь святым Обером!
– Господи… – Митька задумчиво покачал головой. – Царевич… А вроде бы неплохой парень, а?
– Все они неплохие… – начал было Прохор, но тут же замолк – Иван предусмотрительно ткнул его кулаком в бок.
– Ну, пошли, что ли? Дел у нас на сегодня – выше крыши.
Митька расхохотался:
– Уж это ты верно заметил, Иване! Дел – выше крыши. И мне почему‑то кажется, что не только на сегодня.
В приказной избе – так именовались недавно выстроенные каменные палаты – парни получили для изучения все требуемые документы и, потеснив на время одного из старших дьяков, уселись в одном из присутствий – изучать.
– Жаль, мы не всех мертвяков видели, – усаживаясь на лавку, негромко посетовал Митрий. – Только последнего.
– Мне и того хватило, – Прохор покачал головой. – Поймать бы убивца – удавил бы своими руками.
– Ну, раскудахтались, словно куры, – оторвавшись от грамот, буркнул Иван. – То им не так, это… Работать надо получше, вот что!
– Главное – побыстрее, ваша милость, – съязвил Митька. – Tres vite, monsieur, tres vite!
Бумаги изучали недолго – выписали каждый себе то, что потребно, а далее разделились – каждый взял себе по трупу, в фигуральном смысле, конечно, для того чтобы, встретившись вечером на усадьбе, все можно было бы, как выразился Митька, сложить в одну картину.
– Только бы получилась она, эта картина, – вздохнул Иван и, покосившись на Митьку, добавил: – Тоже мне, Леонардо!
Трупы поделили по‑честному, кинув жребий. Потом вышли из приказной избы, сели на коней и разделились. Митрий, коему достался убиенный сын думного боярина Ивана Крымчатого, направился в Белый город, Прохор – в хоромы купца Евстигнеева, на Скородом, ну а Иван – на Чертолье, на принадлежавший воеводе Федору Хвалынцу постоялый двор – сам воевода почти постоянно проживал в Ярославле.

Пока Иван скакал, погода изменилась: сияющее в небе солнышко проглотили мерзкие серые облака, задул ветер, бросая в лицо поваливший хлопьями снег. Юноша поплотнее запахнул однорядку, пожалев, что не надел еще и шубу. Пришпорив коня, по небольшому мосточку пересек Неглинную, проехал Белый город и, миновав крепостную стену, повернул налево, к Чертолью. Поначалу и здесь, как за стеною, маячили с обеих сторон высокие, рубленные в обло хоромины, отгороженные от улиц крепкими частоколами. Мела пурга, на редких прохожих из‑за заборов лаяли псы. Чем дальше, тем ехать стало труднее: хоромы сменились курными избенками, какими‑то заброшенными садами, оврагами, ямами; пару раз даже пришлось спешиться, осторожно провести коня под уздцы, иначе б точно угодил в припорошенную снегом ямину, на дне которой уже барахтался какой‑то черт. Иван даже остановился – может, нужна помощь?
– Н‑на‑а‑а‑а! – поднявшись с четверенек на ноги, вдруг заорал «черт» – небольшого роста мужик с заснеженной бородой. – Н‑на‑а‑а!
Пошатнулся и снова упал в снег… поднялся:
– Н‑наливайте, братцы, чаши, да подай на опохмел!
Тьфу ты, господи! Иван сплюнул. Не хватало еще с пьяницей‑питухом связываться. Ишь, распелся…
– Н‑наливайте, братцы‑ы‑ы… Здрав будь, мил человек! – Ага, питух увидал‑таки юношу. – Куды путь держишь?
«На кудыкину гору» – хотел было сказать молодой человек, но тут же прикусил язык: пурга‑то разыгралась не на шутку, снег летел в лицо, и не видно уже было ни зги. А питух‑то, скорее всего, местный. Иван улыбнулся:
– Не знаешь, где тут постоялый двор Федора Хвалынца?
– Как не знать? – Питух поднял уроненную в сугроб шапку. – На Кустошной улице, рядом с царевым кабаком… Я ить туда… и‑ик… и иду. Да вот, свалился… Пожди‑ка, мил человек. Вылезу – вместях доберемся.
Иван протянул пьянице руку, но помощь не потребовалась – питух довольно проворно выбрался из ямы и, почти не шатаясь, уверенно зашагал впереди, время от времени запевая песню. Все ту же – «Наливайте, братцы, чаши».
Так они и шли, продвигаясь меж сугробами и серыми покосившимися заборами, питух – впереди, а уж за ним – Иван с конем. А пурга уж так замела, так забуранила – настоящая буря, глаз не продрать от снега!
– Эй! – перебивая вой ветра, закричал юноша. – Долго еще идти‑то?
– Ась? – обернувшись, питух приложил ладонь к уху.
– Скоро ль, говорю, придем?
– А! Скоро, скоро… Во‑он за той избой аккурат кабак и будет. Ты, мил человек, за лошадкой‑то своей поглядывай – не ровен час, уведут! Чертольские тати – ловкие.
– Я им сведу! – Иван поправил висевшую на поясе плеть, но все ж таки стал оглядываться почаще.
И вовремя!
Глядь‑поглядь – вынырнула из бурана чья‑то жуткая рожа в заснеженном армяке. Оп! Потянулась рука к поводьям…
Недолго думая, Иван огрел ее плетью.
– Ай! – четко произнес тать и тут же скрылся за ближайшей избою.
Юноша погрозил ему вослед кулаком:
– Ужо, смотри у меня!
И едва не напоролся на застывшего на месте пьяницу.
– Пришли, слава Богу, – радостно поведал тот. – Эвон, «Иван Елкин».
Иван разглядел маячившую саженях в пяти впереди избу с прибитыми над крыльцом еловыми ветками – знаком «государевых кабаков», по этой примете прозванных в народе «Иванами Елкиными».
– Ну, мил человек, пошли погреемся!
Питух решительно зашагал к крыльцу.
– Постой, – крикнул юноша. – Что с конем‑то делать – боюсь, украдут.
– А, – обернувшись, питух махнул рукой. – Кабацкую теребень попросишь – присмотрят.
– Ну, разве что…
Недоверчиво шмыгнув носом, Иван покрепче привязал коня к коновязи и вслед за своим провожатым вошел в кабацкое чрево.
Пахнуло, ожгло застоялым перегаром, прокисшими щами, гнилой капустою и еще чем‑то таким, кабацким. Вообще‑то, в кабаках особой закуски не полагалось: не корчма, сюда ведь не есть – пить приходили. Но все ж Иван углядел на длинном столе миски с каким‑то черным месивом – то ли с капустой, то ли с черт знает чем. Выпив, питухи брали месиво пальцами и, запрокинув головы, с хлюпаньем отправляли в рот. Юноша брезгливо поморщился.
– Вона, туда, в уголок присядем, – питух дернул парня за рукав. – Тамо почище будет.
В углу, за низеньким столиком, и впрямь было почище, но и потемнее – горящие (вернее сказать – чадящие) сальные свечи имелись только на «главном» столе.
Вынырнувший, словно черт, неизвестно откуда, целовальник с прилизанными патлами без лишних слов поставил на стол глиняный кувшинец и две деревянные чарки.
– Капусточки принеси, Мефодий, – усевшись, попросил питух и повернулся к своему спутнику. – Я – Михайло, Пахомов сын, человеце вольный.
– Иван, – представился юноша, о своем социальном положении он пока предпочел умолчать. Так, пояснил неопределенно, что, мол, тоже из вольных людей. Правда, после чарки не удержался, съязвил: – В немецких землях считают, что у нас вообще вольных людей нет. Все – от боярина до крестьянина – холопи государевы.
– Так‑таки все и холопи? – Михайло посмотрел на собеседника с хитроватым прищуром. – Ну, допустим, дворяне да дети боярские – понятно, от царя‑батюшки зависят. Захочет – отберет землицу. Бояре – те наполовину, у них ведь, окромя вотчин, и поместья имеются… О холопях не говорю, о заповедных летах да беглых – тоже… А вот казаки? А купцы? Артельщики? У них‑то совсем нет хозяина, кроме самих себя.
– Однако, прав ты, похоже. – Иван еле скрыл удивление и повнимательнее присмотрелся к новому знакомцу – больно уж правильной оказалась его речь, слишком уж философской для простого пьяницы.
– Выпьем, – Михайло плеснул в чарки водку.
Юноша, конечно, предпочел бы вино, но сильно подозревал, что в подобном заведении никаких других напитков, кроме водки, не водится – приходилось пить, что дают.
Выпив, Иван поморщился, занюхал рукавом.
– Не боись, Иване! – похлопал его по плечу новый знакомец. – Целовальник здешний, Мефодий – давний приятель мой, перевар не подсунет. Ишь, водочка‑то – как слеза! А ну, намахнем еще по одной!
– А квасу у них, случайно, нет? – негромко осведомился Иван. – Ну, для запивки.
Михайло хитровато улыбнулся в усы:
– Может, для кого и нет, а для нас завсегда найдется! Гришка, эй, Гришка! – он поманил к себе кабацкую теребень‑служку – рыжего и веснушчатого отрока с хитрым лицом пройдохи.
– Что угодно, дядько Михайло? – подбежав, угодливо изогнулся служка. – Водочки? И это… – Он оглянулся и перешел на шепот: – Хозяин сказал: только для дорогих гостей – грибочки соленые есть. Принести?
– Квасу принеси, – ухмыльнулся Михайло. – Ну и заодно, черт с тобой, грибочков.
– Исполню в един миг.
Гришка умчался и весьма быстро нарисовался вновь – принес и грибочков, и квасу.
– Ну, Михайла! – аппетитно похрустев груздем, восхитился Иван. – Ты прям волшебник, колдун!
– Вот с ворожеями ты меня не путай, – обиженно отозвался Михаил. – Я их на дух не переношу, особливо после того, как в лихую годину они человечьим жиром торговали – для всяких снадобий.
– Неужто человечьим? – Юноша недоверчиво скривил губы.
Его собеседник размашисто перекрестился:
– Вот те крест!
– А жир этот они с кого брали?
– Так время‑то какое было, вспомни! Голод! Ладно кошек – навоз ели, кору. Мертвяки на Москве друг на дружке валялись – бери, не хочу.
Михайло быстро наполнил чарку и одним махом выпил. Захрустел грибочками:
– Эх, хорошо!
Странный он был, этот Михайла. Одет неважнецки – рваный зипун, армячишко, треух, – но глаза смотрят вокруг с этакою циничной насмешкою, а речь питуха, несомненно, речь умного человека. Видать, он знавал когда‑то и иную долю, нежели валяться по пьяному делу в сугробах, быть может – да скорее всего! – имел небольшое поместьице, потом разорился, запил. Ой, много таких дворян да детей боярских по всей Руси‑матушке мается, много. Одним уже и на войну не с чем идти – коня нет, людишек, вот и подаются в пищальники, а кто и вообще – в холопы к сильному боярину запродается! Недаром государь особый указ издал, запретил обнищавшим дворянам верстаться в холопы. А тем, бедным, куда деваться? Кушать‑то хочется, да и семьи кормить надо. Тут либо в холопи, либо в тати. А еще можно к самозванцу, на юг, податься…
Михайло быстро приметил грустное настроение собеседника:
– О чем задумался, парень?
– О доле нашей тяжкой, – признался Иван. – Я ведь вижу, ты из дворян…
– С чего бы?
– Больно уж говоришь умно да правильно. Я ведь и сам из детей боярских, а рыбак рыбака…
– …видит издалека, – Михайло мрачно усмехнулся. – Выпьем!
Иван придержал чарку:
– Погодь. Поговорим хоть немного. Да ты не бойся, я не соглядатай какой…
– А я и не боюсь, – пожал плечами питух. – Поди меня на Чертолье сыщи… А отсель на правеж еще никого утянуть не удавалось. – Михайло совершенно трезво прищурился. – Так о чем разговор будет? Ты не смотри, я ведь не пьян еще. А что в яму попал – так туда в такую пургу кто угодно угодить может.
– А песни чего орал?
– Для куражу.
– Ну, вот что, Михайла… – Иван помолчал, лихорадочно соображая, как половчей повернуть разговор в нужное русло. Наконец сообразил, улыбнулся. – Хочу к воеводе Федору Хвалынцу в войско наняться. Знаешь такого?
– Знаю, как не знать? – усмехнулся Михайло. – Так он далеко, в Ярославле.
– Неужто в Москве от него никого нет?
– В Москве? Племянник него, Егорий, делами дядькиными на Москве занимался, да только ты, парень, к нему опоздал.
– А что такое?
– Да третьего дня убили Егория, да еще как‑то премерзко… – Михайло оглянулся вокруг и понизил голос: – Говорят, на теле живого места нет – все истерзано. Эх, такой парень был! Богат, красив, статен. И молод – всего семнадцать годков. Казалось – все дороги открыты, жить бы да жить, ну или умереть с честию на поле брани! Но не так вот, как помер…
– А что, убивцев не поймали еще? – осторожно поинтересовался Иван.
Собеседник усмехнулся:
– Ага, поймаешь, как же! Говорят, и не человек это был, убивец‑то! Упырь, волкодлак! Оборотень диавольский! Вот я и пел в яме‑то: говорят, они, упыри‑то, шуму да веселья, да громкого слова не любят.
– Вон оно что, – задумчиво кивнул Иван. – И что, как убили, никто не видел?
– Ясно, не видели… Снегопад тогда был, а Егор, вишь, домой откуда‑то возвращался – у Хвалынца хоромы на Черторые и постоялый двор, – вот и захотел спрямить путь оврагом… Там и смертушку свою отыскал.
– Угу… – Иван задумался. – А откуда Егор возвращался?
– Из Кремля, говорят. К какому‑то важному боярину за новым назначеньицем ездил. А ты чего спрашиваешь‑то?
– Так. Любопытно просто. Ну, что ты сидишь, Михайла? Давай наливай.

После полудня пурга утихла, в небе показалось солнышко, а выпавший снег вдруг стал золотистым, пушистым, искрящимся. Любо‑дорого было ехать! Вывалившая на улицу ребятня с криками неслась в санках с черторыйских горок, где‑то играли в снежки, где‑то пытались лепить снежную бабу – только вот беда, снег был сухой, не лепился.
Щурясь от солнца, Иван, наклонившись в седле, спросил у пробегавших мальчишек дорогу. Услышав ответ, благодарно кивнул и дернул поводья. Верный конь без всяких приключений домчал молодого дворянина до хором, принадлежавших воеводе Федору Хвалынцу. Невеликие хоромы – две избы с теремом, конюшня, амбары – прятались за высокой оградой. Спешившись, Иван постучал в ворота и услыхал, как, загремев цепью, залаял во дворе пес. Долго не открывали – покуда достучался, юноша сбил все кулаки.
– Кто таков? – высунулся наконец из маленькой калиточки слуга – седенький хитроглазый старичок.
Иван вытащил загодя припасенный тархан, где было сказано – кто он и что. Правда, привратник, похоже, оказался неграмотным. Что ж, следовало ожидать…
– Думного боярина Семена Никитича Годунова посланец! – важно приосанился юноша. – Разбойного приказу дворянин московский Иван Леонтьев.
Привратник поспешно согнулся в поклоне.
– Веду дознанье по важному делу – убивству Егора Хвалынского. Давай отворяй ворота, да поскорее.
Еще раз поклонившись, дед шустро загремел засовом.
– Коня куда привязать?
– А ты давай поводья‑то, родимец, я и отведу твово коника куда надо. А сам во‑она в горницу поспешай. Солнышко‑то наше ясное, Егорушку, как раз сегодня и схоронили… – Старик вдруг сморщился, так что показалось, будто вот‑вот заплачет. – Так ты, господине, уж не обессудь, посиди с нашими. Там и расспросишь кого надо.
– Так воевода что, приехал на похороны?
– Что ты, что ты, – замахал руками привратник. – Мыслю, вестники еще токмо до Ярославля добрались. Покуда соберутся, покуда приедут… Да и воевода батюшка Федор Иванович по зиме‑то поохотиться любит, поди и посейчас уехал – ден на десяток, никак не меньше. Потому и порешили Егорушку схоронить, не дожидаясь. Правду сказать, воевода не особо‑то его и долюбливал, сироту, при себе не держал. Так что уж мы схоронили… Али неправильно сделали?
– Почему ж, – Иван вздохнул. – Правильно. Куда, говоришь, идти?
– Эвон, – показал рукой дед. – На крыльцо поднимайся, а там пройдешь сенями.
Доверив старому слуге коня, юноша снял шапку и быстро взбежал на крыльцо.
За столом, накрытым не столь уж и обильно, собралось человек двадцать, судя по одежке, людей не особенно знатных, впрочем, среди них мелькнула пара знакомых лиц, из тех, что постоянно ошивались в Кремле. Дьяки или дворяне. Иван негромко поздоровался, кивнул. Знакомые – а ведь и впрямь знакомцы – кивнули в ответ, подвинулись, уступая место. Кто‑то поставил напротив нового гостя миску холодца и бокал с водкой. Юноша, как и подобает, молча выпил за помин души. Покривился – водка оказалась жгучей, – тяпнул скорей холодца.
– Выходит, и ты знавал парня, Иван? – тихо произнес сосед – чернявый молодой человек с острой бородкой, одетый в длинное темное платье из тех, что предпочитают писцы да дьяки.
– Знал, – на всякий случай соврал Иван. – Но не близко. А ты?
– И я так, шапочно, он в наш приказ заходил частенько, мы уж думали – к нам на службу верстается, ан нет, к вам, на Земский двор…
– Не успел. – Иван шмыгнул носом. – А ты из какой избы?
– Федор я, Разрядного приказу дьяк. – Чернявый вдруг улыбнулся. – Не помнишь разве, к вам заходил частенько.
– А, ну да, ну да, – Иван наконец вспомнил чернявого Федора – и в самом деле, тот к ним в приказную избу захаживал, то по поручению начальства, то просто так, поболтать. Вот это славно.
– Слушай, Федор, ты ведь завтра на службе будешь?
– Буду, – дьяк кивнул. – Как не быть? К тебе, что ль, зайти?
– Если нетрудно.
Федор хохотнул:
– Нетрудно. Только навряд ли я тебе чем помогу.
– Ну, хоть чем‑нибудь… Мне б сейчас здешних опросить, пока не упились.
– А это запросто. – Дьяк встал и, подозвав какого‑то длинного человека в темной ферязи, представил гостю: – Алексий, управитель местный. Он тебе, Иван, все и обеспечит. Ну а мы пока поминать будем.
Выслушав Ивана, Алексий, понятливо тряхнув головой, предоставил в его распоряжение смежную горницу, в которой из мебели имелся стол да огромный сундук, обитый медными, позеленевшими от времени и отсутствия чистки полосками.
– Чернила, перо – нужно ли?
– Нет. Хотя… – Подумав, молодой человек махнул рукой. – Тащи! Может, и запишу что. Неча зря голову перегружать. А ты вот что, Алексий, зови‑ка по очереди сюда тех, кто с покойничком был наиболее близок, с кем он обычно куда‑нибудь ездил, ну и тех, кто хозяина вашего последним видал.
– Понял. – Управитель чуть улыбнулся. – Спроворим.

Первым в горницу вошел совсем еще молодой парнишка, лет, может, пятнадцати на вид, а то и поменьше. Белобрысый, щупленький, с каким‑то загнанным и потухшим взглядом.
– Вот… – отрок поклонился и смущенно потер руки. – К тебе, стало быть, господине. Алексий сказал…
– Ты кто таков? – обмакнув перо в чернильницу, живо поинтересовался Иван.
– Онисим, Егория нашего холоп… – парень вдруг всхлипнул. Совершенно непритворно всхлипнул, а из глаз хлынули слезы, – видать, отрок искренне любил своего погибшего господина.
– Садись вон, на лавку, Онисим, – Иван махнул пером. – Да сырость тут не разводи, говори по делу.
– Спрашивай, господине.
– Когда ты в последний раз видел своего господина?
– Тогда… – Онисим сгорбился и, глотая слезы, зашмыгал носом. – В тот самый день, когда… Господи, Господи, да разве ж…
– Господа молить опосля будешь, – безжалостно прервал Иван. – Сейчас подробненько расскажи: как там все в тот день было? С самого утра и до… Ну, ты понял.
– Дак обычно все было. – Парень поднял заплаканное лицо. – С утра самого в Кремль поехали, в приказ.
– В какой именно?
– В… Земский вроде…
– Так‑так‑так! Интересно! И зачем же вы туда поехали?
– Знамо, зачем. Господине службу искал. Вот тятенька его, Федор Иванович, и написал письмишко самому Семену Никитичу Годунову… Тот и должен был пособить. Семен Никитич – человек важный…
– Знаю я, кто такой Семен Никитич. – Иван задумчиво почесал подбородок. Вот как оказывается! Этот погибший Егорушка вполне мог претендовать на важный пост в приказе! И молодость тут не помеха, не молодость главное и не знания – но знатность рода!
– Ну вот, поехали, – продолжал Онисим. – То есть это Егорушка поехал, а язм, грешный, за стремя держась, рядом с конем побег.
– По пути никого не встретили?
– Не… В Кремле только, у самых приказов… да там много народу толпилося.
– Так… а потом?
– А потом боярин мой к Семену Никитичу зашел, язм покуда во дворе у коновязи ждал. Потом вышел – радостный. Скоро, говорит, в Разбойном приказе служить буду. Не простым, конечно…
– Уж ясно, что не простым… – Иван на миг ощутил нечто вроде зависти к погибшему парню. Да уж, как говорится, не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей семейство родовитое, старинное, знатное! Уж тогда – все дороги открыты. А тут служишь‑служишь, ночей не спишь, со всякой пакостью возишься – и на тебе, до сих пор – дворянин московский. Хоть бы до стряпчих повысили, так ведь нет, куда там… Ладно. – А что, кто‑то знал про новую господина твоего должность?
– Не‑а… Хотя… В корчму по пути заглядывали – господин пиво пил.
– В корчму или в кабак?
– К Ивашке Елкину.
– Поня‑а‑атно.
Выходит, в кабаке Егорий и протрепался. За это и убили? Хм… Вряд ли. Кому надо‑то? И главное, так вот зверски – все внутренности повырывали… Лекаря еще раз допросить… Да‑да, обязательно.
Больше ничего существенного по делу Онисим не показал, как и те из дворовых, коих удалось опросить, – остальные попросту уже опьянели, да и вряд ли они знали что‑то такое‑этакое, что помогло бы пролить свет на это мерзкое дело. За стеной уже раздалась песня – как и всегда бывает, поминки постепенно перешли в обычную пьянку. Ну, правильно – они ж для живых…
Опрокинув еще одну чарку на помин души убиенного, Иван самолично отвязал коня и поехал прочь. Следовало поторапливаться – смеркалось, а ездить в одиночку по ночной Москве означало без нужды рисковать головой, о чем неоднократно предупреждал Ртищев.

Когда Иван приехал домой, там еще не было ни Митьки, ни Прохора. Не вернулись еще парни, работали. Поднявшись в натопленную горницу, юноша уселся на лавку, расстегнул кафтан и, скинув сапоги, блаженно вытянул ноги. Неслышно скользнув в дверь, приникла к плечу Василиска – Иван обнял невесту, провел рукою по волосам:
– Саян на тебе какой… переливчатый…
– С твоих подарков аксамиту купила… Красивый?
– В цвет глаз. Синий. А бусы, что я подарил, чего ж не носишь?
Василиска притворно отпрянула – статная, красивая, синеокая, с толстой темно‑русой косою. Сверкнула очами:
– Как это – не ношу? Ты просто не видел, Иванко! – улыбнулась загадочно. – Хочешь взглянуть?
– Хочу…
– Прикрой‑ка дверь поплотнее.
Встав с лавки, Иван подошел к двери, прикрыл, задвинул малый засовец, обернулся…
Девушка уже расстегивала саян… Вот нарочито стыдливо повернулась к стене, обернулась:
– Ну, что ж ты у дверей стал, любый? Садись.
Иван вновь уселся на лавку, не в силах отвести от невесты восхищенного взгляда. А та и рада стараться – сбросила на пол саян, медленно стянула через голову рубаху, обнажив стройное тело с точеной талией… Сбросив кафтан, Иван вскочил с лавки, обнял девушку за талию, провел рукой по спине, повернул, погладив грудь, поцеловал в губы, чувствуя, как ласковые девичьи руки стаскивают с него рубаху…
А потом оба уселись прямо на полу у печки, на разостланную волчью шкуру. Сидели, крепко прижавшись друг к другу, молчали и улыбались.
– Так ты бусы‑то рассмотрел? – вдруг поинтересовалась Василиска.
Юноша вздрогнул:
– Бусы? Какие бусы? Ах да… Ой! – Чуть отодвинувшись, он еще раз осмотрел девушку. – Чудесно! Как есть чудесно! Только вот что‑то мелких бусин никак не разгляжу… Ну‑ка, иди‑ка сюда, поближе…
– Да зачем же?
– Иди…

Митька с Прохором явились уже ближе к ночи, не успели и в церковь зайти, так, наскоро помолились дома да сели вечерять – хлебать вчерашние щи. Заодно доели и кашу да выкушали изрядный кувшинец вина, не так давно приобретенный в складчину у одного из торговцев‑фрязинов. За трапезой и рассказали каждый про свое, сначала Митька, а потом Прохор.
Митькин мертвяк – сын Ивана Крымчатого Тихон – появился близ своего жилища, в Белом городе, точнее, в той его части, западной, что примыкала к Чертолью… Это уже наводило на вполне определенные мысли. Как пояснили слуги, Тихон – молодой человек лет двадцати – служил с боевыми холопами по воинской части и как раз недавно вернулся из‑под Путивля, где дислоцировались войска самозванца, именующего себя «царевичем Димитрием». Опять же, по словам слуг, молодой боярин вовсе не горел желанием возвращаться обратно на поле боя, а напряг все батюшкины связи, чтоб только остаться в Москве, пристроившись на какую‑нибудь не особенно пыльную должность, скажем, возглавить какой‑нибудь приказ.
Убили Тихона под вечер, можно сказать, перед воротами родного дома – море крови, а больше никаких следов. Правда, шубу все ж таки сняли, вместе с узорчатым дорогим поясом.
– Может, просто обычные тати орудуют? – предположил Прохор. – Сам же говоришь, Митька, что шубу и пояс взяли. Иная шуба как несколько деревень стоит!
Митрий кивнул:
– У Тихона как раз такая и была.
– Ну, вот видишь!
– Да, но зачем тогда тело терзать? Стукнули кистенем по темечку, схватили шубу – и ищи‑свищи. Ан нет…
– А терзают, чтоб боялись все! Мол, есть такая шайка, что… – Прохор стукнул кулаком по столу. – Не забалуешь!
– Может, оно и так, – тихо протянул Иван. – Может… А ты сам‑то что скажешь, Проша?
– А чего говорить, – Прохор махнул рукой. – У меня как раз дело ясное. Меньше надо было б этому черту за жонками чужими ухлестывать – глядишь, и прожил бы дольше. А так… Что и говорить… Ходок был – от того и помер. Пристукнули его, не говоря плохого слова, по пути от очередной зазнобушки… я так полагаю, что внезапно возвратившийся муж. Ничего не докажешь, конечно…
Более подробно, так сказать, в деталях, полученную информацию решили обсудить утром, уже на работе.
Правда, обсудить им не дали – в приказ, в окружении оставшихся за дверьми прихлебателей и слуг, изволил самолично явиться думный боярин Семен Никитич Годунов. Выстроил всех троих вдоль стеночки, бросил косой взгляд на Ртищева и ехидненько так поинтересовался:
– Ну что, соколы мои? Нашли?
Парни потупили взгляды.
– Вот что, Ртищев, – Годунов повернулся уже к их начальству. – Сегодня же к обеду чтоб твои орелики предоставили мне списки подозреваемых и свидетелей. По всем трем! Покажу вам, как работать надо, коли сами не можете. Ясно?
Не дожидаясь ответа, боярин повернулся на каблуках и ушел, громко хлопнув дверью.
– Слышали? – Ртищев холодно посмотрел на ребят. – Извольте исполнять, господа, Семен Никитич ждать не любит… а за ним сам государь стоит! Недаром ведь прозван – «правое ухо царево»!

Глава 2
Ошкуй

Приказная система была чрезвычайно гибкой, адаптивной, чутко реагировала на все изменения в жизни общества.
О. Новохатко. Бюрократы XVII столетия

Январь 1605 г. Москва

– И кто так тебя учил челобитные брать, а? Никто… Ты что ж, из новеньких будешь? Совсем‑совсем ничего в нашем деле не смыслишь? А я‑то думал – тебя к нам из Разбойного приказу сманили.
Иван стоял на крыльце, поджидая запоздавшего Митьку – тот покупал у разносчика пироги, – и волей‑неволей слушал, как хитрый и прожженный подьячий Ондрюшка Хват наставляет нового писца – молодого парня с пухлым лицом и испуганным взглядом.
– От ты пишешь: «В Китай‑городе незнамо кто похитил кошель, в котором было…», не важно, сколько было. Похитил! А ты спросил у челобитчика, сам‑то он этого похитителя видел?
– Спросил. Говорит, не видал.
– Ну, вот! А ты что записал? «Похитили»! А может, растяпа челобитчик сам его потерял, а? Может такое быть?
– М‑может.
– Вот и я о том… Так и писать надобно – кошель, мол, исчез при невыясненных обстоятельствах. А ты сразу – «похитили». Потом батюшка боярин Семен Никитич нас же носом ткнет – чего похитителя не нашли? А никакого похитителя, может, и не было. Много тут, по приказам, разных растяп шляется. Уловил суть?
– Уловил, Ондрей Васильевич.
Ого! Иван покачал головой – не много ль возомнил о себе Ондрюшка? Ишь – «Ондрей Васильевич». Махнув рукой бегущему к крыльцу Митьке, молодой дворянин вошел в приказную избу и с порога ехидно осведомился, с каких это пор подьячих с «вичем» именовать стали?
– Так это – из уважения. – Ондрюшка Хват расплылся в улыбке. – Верно, Пороня?
Пухлолицый писец поспешно кивнул и поздоровался:
– Здрав будь, Иван Леонтьевич.
Ух, собака! Тоже с «вичем» назвал. Этакий лизоблюд далеко пойдет. Однако ничего не скажешь, приятно.
Подьячий Ондрюшка Хват ухмыльнулся. Тоже тот еще был змей – умен, верток, злохитр. Но службу, надо признать, знал, хоть и крючкотвором слыл знаменитым. А ведь с виду не скажешь – этакий простоватый мужичонка с нечесаной светло‑русой бородой, носом картошкой и серыми, навыкате, глазами. Ну, самая, что ни на есть, деревня.
– Там, в людской, чернила да бумага с песком, Иване. Приставы с утра принесли. Ты бы послал своих, а то ведь, сам знаешь, как у нас бывает – можете и без чернил остаться.
– Вот за это, Ондрей, благодарствую, – искренне поблагодарил Иван. – Хорошо, что сказал… – Он обернулся к подошедшему Митьке. – Слыхал?
– Слыхал, – кивнул тот. – Посейчас с Прохором и сходим.
– Ну, добро…
Еще раз поблагодарив подьячего, Иван отправился в приказную горницу, пожалуй, самую маленькую изо всех, имевшихся в «избе», – на троих много ли надо? Войдя, перекрестился на висевшую в углу икону и уселся за стол лицом к двери. Пора было начинать составлять отчет – юноша почистил пальцами кончик гусиного пера, обмакнул в чернильницу… ага! Чернила‑то высохли! Вовремя послал своих за новыми! Молодец, Ондрюшка, предупредил. Только не опоздали бы парни, а то потом ходи по горницам, побирайся: «А нет ли у вас, случайно, чернилец?», «А подайте бумажки хранцузской, а то мы всю свою исписали», «Песочком речным не богаты ли?». Было, было уже такое, особенно по‑первости. Вся канцелярия обычно доставлялась в приказ раз в месяц, в пятницу либо в субботу, перед выходным. Суббота считалась коротким днем (конечно, если не было каких‑нибудь важных и неотложных дел), и обычно все приказные заканчивали работу, как предписывалось «Уставом», «за три часа до вечера», то есть до темноты, – зимой, считай, почти сразу после полудня. В остальные же дни, кроме воскресений и двунадесятых праздников, сказано было «приказным людем, дьяком и подьячим, в приказех сидеть во дни и в нощи двенадцать часов».
Сегодня как раз была суббота, и радостный приказной народец – дьяки, подьячие, пристава, писцы – уже потирали руки в предвкушении долгожданных выходных. А кое‑кто, если не было боярина либо его первого заместителя – «товарища», умудрялся, сославшись на какие‑нибудь дела, покинуть родную контору еще до обеда. Так обычно всегда поступал и хитромудрый подьячий Ондрюшка Хват.
За дверью послышались веселые голоса – Митька с Прохором, видать, все же урвали толику писчих принадлежностей. Хорошо б, коли так, спасибо Ондрюшке!
Поспешно вскочив из‑за стола, Иван самолично отворил приятелям дверь.
– Во! – весело ухмыльнулся Митрий. – Смотри‑ка, Проша, – дворяне московские уже нам с тобой двери открывают.
– Ла‑адно, – Иван отмахнулся и довольно потер руки. – Вижу, неплохо взяли!
Взяли и в самом деле неплохо: два ведра чернил – хороших, темно‑коричневых, ящик с белым речным песком – присыпать написанное для скорейшего высыхания – да кипу нарезной бумаги. Ведра Митька, отдуваясь, поставил в угол, Прохор же определил песок и бумагу на специальную полку.
Иван вытащил один листок, посмотрел на свет, рассматривая водяные знаки:
– Зубчатая башня на щите – чей герб? Митрий, не помнишь?
– А какой щит?
– Да черт его… – Московский дворянин почесал затылок. – Тут и не разберешь особо – то ли закругленный гишпанский, то ли заостренный французский… Но не треугольный и не овальный – точно.
– Может, германский? – Митрий взял листок, присмотрелся. – Нет, не германский… Слушай, Иване! – Парнишка вдруг хлопнул себя по лбу. – Вот ежели эту башню да залить золотом, а щит выкрасить красным…
– Постой, постой! – Иван вскинул голову. – Золотая башня на червленом поле… Канн! Это ведь Канн, Нормандия…
– Вот именно. Хорошую бумагу ныне прислали.
А Прохор ничего не сказал, лишь улыбнулся смущенно – в нормандском городе Канне осталась у него пассия, одна… гм… хорошая женщина…
Улыбка бывшего кулачного бойца незамеченной не осталась.
– Что, Проша? – участливо поинтересовался Митька. – Зеленщицу свою вспомнил?
– Не только, – Прохор с самым серьезным видом качнул головой. – Я вот что подумал: год назад мы ведь всю Нормандию проехали, все искали важные грамоты. Нашли… И что же? Грамоты же – о самозванце, я так понимаю?
– Ну, так.
– Так что же царь‑государь наш, Борис Феодорович, их в ход не пустит? Ведь самозванец‑то, говорят, уже почти до Курска дошел!
– Дошел, – согласно кивнул Иван. – Только вот что я тебе скажу, Проша: нам приказали эти самые грамоты отыскать и предоставить. А как уж государь с ними поступит – то не нашего ума дело!
– Ну, понятно, не нашего.
– Хотя, конечно, – Иван понизил голос, – признаюсь, и меня те же мысли гложут.
– Так спросить Ртищева! – предложил Митька. – Уж Андрей‑то Петрович наверняка знает.
В этот миг, с силой толкнув дверь, в горницу вошел Ртищев.
Друзья вздрогнули и переглянулись – легок на помине!
– Чего в гляделки играете? – думный дворянин был хмур и резок. – Вам когда сказано отчеты предоставить?
– Так в понедельник, вестимо.
– Да два дня ведь еще, Андрей Петрович!
– Нет у вас двух дней, парни! – Глухо выругавшись, Ртищев присел на край стола. – Собирайтесь. На Чертолье сынка князя Куракина убили! Так же… Не тело – месиво.

Лед на ручье Черторые был тонок и слаб. Тут и там чернели дымящиеся полыньи, впрочем, кое‑где ручей пересекали натоптанные тропинки. Возле одной из таких тропок снег краснел размытым кровавым пятном.
– Увезли уже… – негромко посетовал Митька. – Не могли подождать.
– Чтоб убитому боярскому сыну черт‑те где на снегу валяться? – Ртищев хмыкнул в кулак и закашлялся. – Да ты что, Митя?! Хорошо еще – вовремя сообщили. Хотя следы, конечно, затоптали…
– Да уж, почитай, здесь вся дворня была, да любопытные… – покивал головой Иван.
– Вот их сейчас и опрашивайте, – откашлявшись, Ртищев сплюнул в снег. – Да побыстрее.
– Андрей Петрович, – попросил Митька. – Может, убитого осмотреть, пока не схоронили?
Ртищев пожал плечами:
– Что ж, осмотри, попробуй. Если Куракины тебя на свой двор пустят.
– Так я ж царским словом! – раззадорился юноша.
– В чинах ты небольших, вот что! – Думный дворянин махнул рукой. – Впрочем, иди. Может, чего и выгорит. А с князем я сам поговорю.
Над головами хмурилось серое небо, падал мокрый снег, и поросшие густыми кустами берега Черторыя выглядели убого и пусто. Овраги, запавшие снегом ямы, пустоши. Уныло все, грустно. Даже не верилось, что это – Москва, что совсем рядом людная Остоженка, Белый город…
– Кто первым мертвяка заметил? – Отойдя в сторону, Иван поманил пальцем любопытных мальчишек, маячивших невдалеке стайкой нахохлившихся воробьев.
Ребята опасливо попятились.
– Да не бойтесь вы! Мы – с Разбойного приказу.
– Того и боимся. А ну, как пытать зачнете? – Один из пацанов, побойчее, сделал пару шагов вперед, – видать, любопытство все же пересилило страх.
– Не зачнем, – как можно шире улыбнулся Иван. – Поговорим просто.
– Ладно, – парень махнул рукой. – Только здесь говорить будем. И – один на один.
– Хорошо, хорошо, – Иван уже шагал навстречу мальчишке.
– А этот, здоровый, чего за тобою тащится? – внезапно остановился тот.
Юноша обернулся:
– Прохор, обожди чуть.
Они подошли к старой ветле – Иван и малолетний свидетель в рыжей лисьей шапчонке и армячке, подпоясанном простецкой веревкой. На ногах – лапти с онучами, руки в вязаных рукавицах. Лицо смешливое, круглое, серо‑голубые глаза, взгляд дерзкий.
– Ну? – Иван привалился спиною к ветле. – Рассказывай, чего видел.
– Дак это… мертвяка и видел. – Мальчишка передернул плечами. – Я и вот дружок мой, Колька. Только он ничего говорить не будет – боится.
– А тебя‑то как кличут?
– Антип.
– Вот что, Антип. Давай по порядку: когда ты мертвяка увидал, утром или, может быть, ночью…
Антип неожиданно засмеялся:
– Знамо дело, утром. Что я, дурак, ночью по Чертолью шататься? Шли мы, стало быть, с Колькой, к корчме – там завсегда еды запромыслить можно: кому лошадь почистить, кому сани протереть, кому еще что, короче – работы хватает. Вот, третьего дня…
– Анти‑ипе! Не отвлекайся.
– Ах да… Ну, шли мы, шли… Как раз вот по этой тропинке. За стеной, за башнями, аккурат солнце вставало…
– Постой. Какое солнце? – перебил Иван. – Сегодня ж пасмурно. Эвон какие тучи!
– Нет, с утра как раз солнышко было, – шмыгнув носом, возразил мальчишка. – Я еще подумал: эко, и денек славный будет. Так нет, глянь‑поглянь – и натянуло. Тако и совсем нехорошо стало. Вот, бывало ране…
– Не отвлекайся! – снова повторил Иван. – Значит, шли вы с этим Колькой в корчму… А где корчма‑то?
– Да рядом, на Остоженке. Шли, вдруг видим – собаки. Целым скопищем! Воют! Ну, мы туда – посмотреть, чего они. Там пес есть один, Трезор, он у них за главного, лохматый такой, здоровущий, он нас не трогает, а мы ему, бывает, тоже еды подбросим. Вот я Кольке, дружку‑то, и говорю – пойдем, говорю, глянем, чего там псинищи крутятся, а Колька говорит – нет, боюсь, вчерась, к ночи ближе, грит, на Черторые ошкуя видел!
– Кого‑кого?
– Ошкуя. Да врет, конечно, – тут и бурых‑то медведей нет, не то что белых… Ну и вот, подошли мы с ним ближе – глянь – а вот он, мертвяк‑то! Кафтан богатый, рубаха шелковая – вся в кровище. Расхристан, прости Господи, мертвяк‑то, так, что аж кишки видать. Собаки‑то их, видать, и рвали… Колька аж сомлел, когда увидал, бежать бросился, да все про ошкуя своего толковал – он, дескать, и растерзал мертвяка этого. Ни за что, говорит, боле на Черторый не пойду. И посейчас еще трясется. Ошкуй, говорит, кругом рыщет – смех один, да и только!
– Ошкуй? – Иван усмехнулся – чего только со страху не привидится. Однако, похоже, парнишка рассказал все, что видал. Или – не все?
– А ты, Антип, кроме собак никого у ручья не заметил? Ну, может, бежал кто или за кустом прятался?
– Не‑а, – засмеялся мальчишка. – Не бежал и не прятался. Говорю же – одни псинищи были. Уж Трезор, коли б кого чужого почуял, осерчал бы, излаялся.
– На вот тебе, – Иван протянул парнишке малюсенькую медную монетку – «мортку». – Хорошо б еще с дружком твоим поговорить.
– Не, – Антип замотал головой. – Говорю ж, не станет он разговаривать – боится чужих.
– Неужто и за пуло бояться не перестанет? – Юноша повертел в руках монету, куда большую, нежели «мортка».
Антип неожиданно обиделся – ничего себе, его за какую‑то «мортку» разговорили, а Кольку – за «пуло»?! За «пуло» десяток пирогов можно купить! Да не с капустою – с мясом! И за что же Кольке такие деньжищи?
– Не Кольке, обоим вам, – пряча ухмылку, пояснил Иван. – Ну, конечно, если ты дружка своего приведешь, я‑то уж не собираюсь за ним бегать.
– Приведу, милостивец! – бросив шапку в снег, воскликнул мальчишка. – Посейчас вот и приведу… Только ты… это… не обманешь?
– Вот те крест! – Иван размашисто перекрестился на маковку ближайшей, угадывавшейся посреди серой мглы церкви.
Пока Антип бегал за своим боязливым дружком, юноша посмотрел по сторонам, заметив в отдалении высокую фигуру Прохора, деловито направляющегося к череде покосившихся изб. Ни Ртищева, ни Митьки видно не было – поехали на Скородом, в усадьбу Куракиных. Наверное, уж выяснят, какого лешего делал на Черторые юный княжеский отпрыск.
– Вот он, милостивец, Колька‑то, – вернувшийся Антип подвел к Ивану тщедушного паренька с длинными, выбивающимися из‑под войлочной шапки волосами, в нагольном полушубке, в лаптях и онучах. Худым, вытянутым книзу лицом с карими большими глазами парнишка сильно напоминал какого‑нибудь святого, изображенного в древней византийской традиции.
– Ага, – Иван весело потер руки. – Ну что, поговорим?
Колька вдруг бросился было бежать, да и убег бы, коли б не вцепившийся в его полушубок Антип:
– Куды, пес худой? «Пуло», думаешь, просто заработать? А ну, говори, про что спрашивать будут… – Паренек обернулся к Ивану. – Ты спрашивай, господине, он все скажет. А не скажет… так я ему так дам! Юшка с носу брызнет, не хуже как с того мертвяка! – Антип цинично усмехнулся и на всякий случай дал приятелю хорошего тумака.
Колька вздохнул и, вытерев кулаком набежавшую слезу, мотнул головой:
– Чего говорить‑то?
– То, что ты дружку своему, Антипу, рассказывал, – улыбнулся Иван.
А Антип несильно хрястнул приятеля кулаком по спине:
– Да про ошкуя своего толкуй, чудо!
– А ты не дерись больше! – обиделся тот. – Не то вообще ничего говорить не буду, понял? Ишь, размахался!
– Ах, ты та‑ак! – разозлившись, Антип ухватил парня за грудки. – Ну, держись, Кольша!
Мутузя друг дружку, оба повалились в снег, и Ивану стоило немалых трудов разнять наконец драчунов.
– Вижу, совсем вы не хотите ничего заработать. Что ж, ваше дело.
– Да как же не хотим‑то, господине?! Это все он, у‑у‑у, гад патлатый.
– Сам ты гад ядовитейший!
– Кто‑кто?
– А ну, цыц!
Иван схватил обоих парней за загривки и хорошенько встряхнул, после чего велел Антипу отойти в сторону, а Кольке положил медяху прямо в ладонь:
– Говори!
– Неужто про ошкуя слушать будешь, господине? – удивился тот.
– Да мне хоть про кого… Ты рассказывай, как дело было.
– В обчем, про ошкуя тогда, – размазав рукавом по лицу кровавые сопли (видать, достал‑таки Антип), Колька довольно толково и с большими подробностями поведал о том, что имел возможность наблюдать не далее как вчерашним вечером, здесь же, на Черторые. – Возвращался я, значится, из корчмы – мы там с робятами сено с возов в овин сгружали – они‑то потом все по Остоженке пошли, а я – через ручей, мне тако ближе. Иду – звезды на небе так и блещут, так и блещут, истинно чудо Господне, не холодно на улице, хорошо, морозец такой небольшой… В обчем, иду. Вдруг слышу – вроде бы как кричит кто‑то на ручью, за кустами. Я еще подумал: и кому там кричать? Место глухое, там почти никто и не ходит – ямы да буераки, – потому и лихих людишек нет, грабить некого. Вот и думаю: и кто это там кричит так страшно? Может, муж какой неверную свою жонку батогом учит? Как‑то был такой случай… Оно, конечно, страшно, но и любопытно стало посмотреть. Ну вот, стою на тропинке, раздумываю – смотреть али нет… И вдруг из кустов‑то, ну, там, где крики, ка‑ак выскочит, ка‑ак побежит… да прямо на меня! Я скорей с тропы – да в снег, тем и упасся. А он – здоровенный такой – пробежал лапами, проскрипел когтями – да и сгинул себе в темноте. А я пождал немножко – да деру! Дома насилу уснул. Ну, а утром вот, как с Антипкой на корчму пошли, тут мертвяка‑то и увидали. Я‑то уж сразу сообразил, кто его растерзал, а Антип не верит, смеется. Вот, ей‑богу, не вру – ошкуй! Огроменный такой, уши торчком, морда оскалена и шерсть – белая‑белая.
– Как же ты все разглядел в темноте?
– Дак луна, видно… Я‑то в овражек скатился, не то бы тож сгинул. Господи, спаси и помилуй! – сняв шапку, парнишка троекратно перекрестился.
Глядя на его побледневшее лицо, на задергавшееся вдруг веко, Иван все же вынужден был признать, что Колька что‑то такое видел. Видел, конечно… Но – ошкуй?! Северный белый медведь – в Москве? Что‑то не верится… Хотя… Почему бы и нет? Ведь многие столичные богатеи держат в своих хоромах медведей, обычно, правда, бурых – с Ивана Васильевича, Грозного царя, поветрие такое пошло. Бывали и раньше случаи – вырывались голодные звери на волю, срывались с цепи…
– И что, большой ошкуй‑то?
– Говорю ж, агроменный!
– А оборванной цепи ты на нем, по случайности, не заметил?
– Цепи? – Мальчишка наморщил лоб и покачал головой. – Нет, господине, врать не буду – оно, конечно, может быть, цепь и была, да только я ее не видел. О! Однорядка на ошкуе была, да! Или ферязь… Черная такая, бархатная.
Иван закашлялся: вот еще только не хватало – медведь, да еще в однорядке!
– Так однорядка или ферязь?
– Да не разглядел точно, больно уж страшно было – и зубы так стучали, думал: а ну, как услышит медведь‑то?! Растерзал бы, уж точно, – Колька махнул рукой и зябко поежился.
– Все рассказал? Больше никого в тот вечер не видел?
– Не‑а… Полежал немного в овражке да улепетнул домой со всех ног.
– А куда… гм… ошкуй делся?
– А пес его знает, я и не смотрел – рад был, что выбрался.
– Ну, хоть в какую сторону‑то? – не отставал Иван.
Колька снова поморщился, почесал голову:
– Кажись, к Остоженке. Ну да, к Остоженке! А уж куда он там делся – не знаю, – мальчишка пожал плечами.
– Ну и медведь, – покачал головой Иван. – Ему бы к Москве‑реке рвануть, а он туда, где людно. Что, прямо по снегу пошел?
– Да не видел я…
– Ладно. – Юноша поплотней запахнул опашень – хоть, вроде бы, и тепло, а ветерок‑то мерзкий. Пронизывающий такой, сырой – как бы не продуло, а то будешь потом кашлять, как вон Ртищев. Правда, Ртищев давно кашляет, еще с осени.
Махнув рукой ребятам – пожалуй, те уже рассказали все, что знали и видели, – Иван отвязал коня и медленно поехал к Остоженке по неширокой тропинке, внимательно вглядываясь в снежную целину слева и справа. Нет, никаких подозрительных следов, ни медвежьих, ни человечьих, на снегу видно не было. Что ж, выходит, ошкуй по тропинке пошел? Однако, никаких отпечатков медвежьих лап здесь тоже не видно. Впрочем, был ли ошкуй? Может, просто‑напросто испугался мальчишка да принял за медведя какого‑нибудь здоровенного мужика? Тем более, говорит, в ферязи ошкуй был… или – в однорядке. Ни того ни другого медведи, как известно, не носят. Значит, к черту ошкуя… Надобно искать крепкого высокого мужика в черной бархатной одежке – однорядке, ферязи, опашне… Да таких в Москве – сколько хочешь! Нет, примета неважнецкая.
На Остоженке Иван повернул влево и, дожидаясь Прохора, стал медленно прохаживаться в виду крепостной стены, ведя коня под уздцы. Небо постепенно прояснялось: здесь, над Остоженкой и Чертольской, еще были тучи, а где‑то за Кремлем, над Скородомом сквозь грязно‑серую вату облаков уж проблескивала сверкающая лазурь зимнего неба. Наверное – к морозу.
Прохор не добавил к ходу расследования ничего нового – жители ближайших к пустырю изб знать не знали ни про какого княжича, ни про живого, ни уж тем более про растерзанного. Ну, ясно – слухи‑то еще не дошли; ничего, денек‑другой – и пожалте вам: «Чертольский упырь»! Или, нет – «Чертольский ошкуй», так, пожалуй, вернее будет.
– Ну, ведь к кому‑то он приезжал, этот княжич? – Иван с Прохором ехали рядом – конь в конь – и разговаривали. – Со Скородома на Черторый, на Остоженку – путь неблизкий. Кто‑то здесь у княжича был! Какая‑нибудь зазноба… Однако такие люди, чтоб были ровнею князю Куракину, на Чертолье не проживают. Значит…
– Значит, связь была тайной! – поддержал идею Прохор. – Какая‑нибудь смазливенькая девица из посадских людей. А что? Вскружила голову княжичу, а затем навела на него какого‑нибудь татя. Запросто!
– Да, но мы пока не знаем, сняли ли что‑нибудь с убитого, – покусав губы, заметил Иван. – Придется ждать Ртищева или Митьку. Поедем, пожалуй, в приказ – начнем писать отчеты.
Прохор вздохнул:
– Ох, чует мое сердце – не будет у нас завтра никакого воскресения. Все люди как люди – отдыхают, с утра в церковь пойдут, потом обедать сядут, пропустят по чарочке…
– Ой, не по одной, Проша, – негромко засмеялся Иван. – Ой, не по одной.

В Приказной избе просидели до самого вечера – все ждали возвращения Ртищева или хотя бы Митьки. Ну и, само собой, писали затребованные высоким начальством отчеты. Иван тут работал за двоих – и за себя, и за Прохора, больно уж тот не любил возиться с бумагами.
– Интересно, как «истерзанный» пишется? – обмакнув в чернильницу гусиное перо, задумался юноша. – «Изтерзанный» или «изстерзанный»? Ладно, напишем через «слово»… Хорошо б еще и указать – как именно истерзанный…
– Ну, это уж мы не знаем, не видели. – Прохор угрюмо хохотнул. – Все – с чужих слов.
– Да уж, – согласился Иван. – Жаль, сами‑то не видали ни одного мертвяка…
– И слава Господу!
– Ну, может, Митьке что удастся увидеть или Андрею Петровичу?
– Ну да, – снова хохотнул Прохор. – Станет тебе думный дворянин мертвяков разглядывать!
– Ртищев – станет! – уверенно отозвался Иван. – Кто другой бы – не знаю, а этот обязательно взглянет, коль выпадет такая возможность.
Сказал – и как в воду глядел. Как раз сейчас, под вечер уже, заржали во дворе кони. Прохор подошел к окну:
– Неужто едут?
По крыльцу загромыхали шаги, распахнулась дверь, впуская раскрасневшегося с улицы Митьку.
– Ну? – Оба приятеля воззрились на него с затаенной надеждой. – Как успехи? Ртищев где?
– Андрей Петрович к себе домой поехал. – Митька зябко поежился. – Велеть, что ли, сторожу дров принести, а то холодновато что‑то? Затопим‑ка печечку, братцы!
– Да подожди ты с печкой, Митя, – раздраженно махнул рукой Иван. – Дело говори – чего у Куракина разузнали?
– Да так… – Митька уселся на лавку и вытянул ноги с таким видом, будто он не на коне, а пешком пол‑Москвы исходил. – Есть кое‑что…
– Ну, говори, говори, не тяни! Что у тебя за привычка такая?
– Да я ведь хочу, чтоб обстоятельно все получилось. В общем, убитый княжич, такое впечатление, был своему отцу‑то не очень нужен. Вишь ты, старый‑то князь вторым браком женился и от новой жены трех деток прижил. А Ефим – так убиенного парня звали – от первой, нелюбимой, жены был.
– Ах, вон оно что! – выслушав, задумчиво протянул Иван. – Тут интересные возможности открываются. Я имею в виду будущее наследство…
– Думаешь, мачеха княжича и… того… растерзала? – Митрий вскинул глаза. – Ведь так?
– Ну, не сама, конечно… Но что‑то в этом предположении есть!
– Оно конечно, – кивнул Прохор. – Мачехе смерть княжича – выгодна. Тут и надо копать.
– Андрей Петрович уже копает, – пояснив, Митрий подсел ближе к столу. – А нам строго‑настрого запретил куракинское семейство трогать, сказал – «не по вашим зубам».
– Да уж, род знатный, чуть ли не от самих Рюриковичей.
– От Гедеминовичей!
– Ну вот, видишь… Прав Ртищев, нас там даже на порог не пустят. Так ты, Митрий, так и не сказал, что удалось вызнать.
Митька ухмыльнулся, потянулся лениво:
– Верно, спросите, к кому княжич на Чертолье ездил? Есть одна зацепочка – корчма на Остоженке.
– Не «Иван Елкин»?
– Нет, не кабак. Именно корчма, вернее, постоялый двор. Выпить, хорошо закусить, переночевать, если нужно… Туда, похоже, наш княжич и ездил – отец‑то его не доверял сынку, слуг проследить посылал. Те и проследили. Опосля доложили в подробностях: пьянствует, мол, молодой князенька в корчме. Старый князь на это рукой махнул – мол, хорошо хоть не в кабаке, не пропьется. Пусть себе бесится, все равно через месячишко к князьям Шуйским в войско отправлять – супротив Самозванца.
– В корчме, значит… – Иван задумался. – На Остоженке. А куда же он, на ночь глядя, через ручей перся?
– Или – откуда, – поправил Митрий. – Нужно корчму пошерстить. Ну, это уж завтра. Печь‑то затопим? Мне ведь еще отчет писать.
– Сиди уж. – Прохор с Иваном переглянулись и расхохотались. – Написали уже за тебя.
– Как – написали? – Митька обрадованно‑недоверчиво взметнулся с лавки. – А свидетелей указали?
– Нет, место оставили – сам и впиши.
– Угу, вписал бы, коли б были…
– Вот и у нас то же самое… Боюсь, осерчает боярин, «правое ухо царево»!
– Ничего! – беспечно отмахнулся Митрий. – Раньше понедельника он нас все равно не вызовет. А мы завтра остоженскую корчму качнем – неужто ничего не выловим?
– У нас, кстати, уже и свидетели есть… Целых два! Малолетние, правда… Тоже в какой‑то корчме на Остоженке крутятся. О! Их‑то я прямо сейчас в отчет и впишу. Как их… Ммм… Колька с Антипом. Черт, и впрямь холодно! Чего ж так дует‑то?
Обхватив себя за плечи, Иван посмотрел на дверь – ну, точно, приоткрыта.
– Ты что же это, Митька, кричишь, что замерз, а дверь не захлопнул?
– Да захлопывал я!
– То я открыл! – к удивлению всей троицы, в горницу неожиданно вошел подьячий Ондрюшка Хват. Кивнув, уселся как ни в чем не бывало на лавку. – Слышу – голоса, дай, думаю, зайду, отвлекусь чуток от дел насущных. Не помешал?
– Да не очень, – Митрий повел плечом. – Что, Ондрюша, тоже делишки не переделать?
– И не говори, – расхохотался подьячий. – Шайка, вишь, завелася в Китай‑городе – кошельки с поясов режут, только звон стоит! Умельцы! Семен Никитич приказал – коли за неделю не поймаю, загонит меня в простые писцы али в пристава.
– Так ты ловишь?
– Поймал уже, – Ондрюшка Хват довольно потер руки. – В пыточной сидят, признание сочиняют. Никуда не денутся!
– Хорошо тебе, – покачал головою Иван. – Вот бы и нам так… Послушай‑ка, а с Чертолья у тебя никаких татей нет? Или – остоженских?
– С Чертолья? Нет, – подьячий досадливо покачал головой. – Были бы – поделился б. Как не помочь хорошим людям? Что, упыря своего нашли? Судя по молчанию – нет. Жаль. Кстати, бумаги у вас лишней нет? Хотя бы пару листков, а то язм опоздал сегодня.
– Да вон, – хохотнул Прохор. – Бери на любом столе, жалко, что ли!
– Вот, благодарствую. – Ондрюшка живо сграбастал со стола бумагу.
– Эй, постой, постой, парень! – вдруг возмутился Иван. – Ты наши записи‑то верни!
– Ах ведь, и правда, тут чего‑то написано… – Подьячий вчитался в бумаги. – Скоропись понятная… Это ты так пишешь, Иване? Молодец. Не у многих дьяков столь хорошо выходит! Нате, забирайте ваши отчеты, у меня своих хватает… Так из той пачки возьму? Ну, вот и славно…
Еще поболтав о чем‑то, подьячий ушел, на прощанье поблагодарив парней за бумагу.
– Что это он сегодня без бумаги остался? – удивленно хмыкнул Митрий. – Обычно так такой ушлый – а тут…
– Дела, вишь, у него важные оказались.
– Ага, важные… Не важней наших.

Дописав отчеты, друзья наконец покинули приказные палаты и, сев на казенных коней, поехали домой, в Замоскворечье. Темнело уже, и в синем, очистившемся от туч небе зажигались звезды. Кургузый месяц, зацепившись рогом за Спасскую башню, висел над Красной площадью, отражаясь в золоченом куполе колокольни Ивана Великого, рядом с которым светился расписным пряником Покровский собор. Переехав по льду Москву‑реку, парни повернули от Ордынки направо, пересекли Большую Козьмодемьянскую улицу и оказались наконец на Большой Якиманке, где – ближе к Можайской дороге – и располагалась усадебка, пожалованная всем троим заботами Ртищева. Хорошая была усадебка – небольшая, уютная, с высокими теремом и светлицею, с сенями, с теплыми горницами и опочивальнями. Рядом, на дворе – конюшня, амбарец с банею да избенка для слуг – целого семейства, не так давно принадлежавшего бывшему хозяину усадьбы, боярину Оплееву, сосланного царем Борисом за какие‑то провинности в Тобольский острог. Боярин взял с собой почти всех слуг, кроме вот этих, уж больно оказались стары дед Ферапонт да бабка Пелагея.
А новым хозяевам сгодились – служили не за деньги, а так – лишь бы не выгнали, и служили на совесть: бабка стряпала, а дед присматривал за двором да топил баню. Вот и сейчас, как только въехали во двор, потянуло запаренными вениками…
– Господи, никак старик баньку спроворил! – удивленно воскликнул Прохор. – С чего бы?
– Как это – с чего? – засмеялся Иван. – Чай, суббота сегодня!
Прохор гулко расхохотался:
– А ведь и вправду – суббота! Ну, мы и заработались… Что ж, это хорошо, что баня…
А дед Ферапонт, накинув на согбенные плечи старый армяк, заперев на толстый засов ворота, уже успел отвести на конюшню лошадей и теперь лукаво посматривал на парней:
– Что, поддать парку‑то?
– А и поддай, старик! Поддай! Да не жалей водицы…
Ребята обрадованно загалдели.
– Ну, наконец‑то, явились! – вышла на высокое крыльцо Василиска. – Пошто там смеетесь‑то, в темноте? Трапезничать будете?
– Будем! – Парни еще больше захохотали. – Только после бани, Василисушка!

А дед Ферапонт уже старался вовсю! Плеснул на раскаленные камни воды, запарил венички: Митька вошел первым – едва на четвереньки не встал, до чего жарко!
– Ну, ты, старик, того… Как бы не угореть!
Дед ухмыльнулся:
– Угорают, Митьша, от плохого пару, а у меня завсегда пар знатный! Веничком‑то попотчевать?
– Погоди, – Митрий уселся на лавку. – Дай отдышаться.
Сбросив одежку в предбаннике, вошли и Прохор с Иваном, оба крепкие, стройные, не чета тощему Митьке.
– А ну, дед, давай сюда веники! Эх, хорошо! Митька, ложись на полок. Ты, кажется, на кашель жаловался?
– Нет, нет, – опасливо отмахнулся Митрий. – Это не я жаловался, это Ртищев…
– Ты на начальника‑то не кивай! Ложись, кому говорю?!
– А может, не надо? Я и сам как‑нибудь попарюсь…
– Ложись, не то хуже будет!
Прохор показал отроку свой здоровенный кулак, натренированный еще в былые годы, когда дрался стенка на стенку за Большой Тихвинский посад.
– Иване, Митька, вишь, хочет, чтоб мы его силком затянули…
– Не‑не, не надо силком… – Передернув плечами, Митрий со вздохом полез на полок. Ух и жарко же… Прямо уши в трубочку заворачиваются! А доски, доски‑то как жгут!
– Ну, улегся?
– Угу… – Юноша обреченно вытянулся.
Взяв в руки два веника, Прохор несколькими энергичными взмахами разогнал жар и приступил к Митьке. Сначала легонько прошелся вениками по всему телу, словно пощекотал, затем начал бить – одним, вторым, потом обоими вениками вместе…
– Как, Митька?
– Ох… Хорошо! Славно!
– Ну‑ка, поддай‑ка еще, Иване!
Ух‑х!!! Ивана‑то не надо было упрашивать – выскочил в предбанник, плеснул в корец с водой чуток квасу для запаху и – на камни! Ух‑х!!!
– Эх, и славно же! – неутомимо работая вениками, довольно оглянулся Прохор. – Как, Мить?
– Сла‑а‑авно…
– Ну, еще разок… Йэх!
Вкусно пахло запаренными вениками, житом, деревом и распаренными телами. Иван тоже схватил веник, примостился рядом с Митькой, охаживая себя по плечам…
– Хорошо! Эх! Славно!
С каждым взмахом словно улетали куда‑то далеко‑далеко все накопившиеся за долгую неделю – вот уж поистине долгую! – проблемы.
Йэх!
– А ну‑ка поддай! Митька, как – в сугроб?
– А и в сугроб! Запросто!
Довольный Митрий спустился с полка.
– Митька, погодь, я с тобой!
Они выскочили из предбанника вместе – сначала Митька, за ним Иван, затем Прохор. С хохотом повалились в сугроб, взметая сверкающую пыльцу снега…
– Эх, хорошо! Вот славно‑то!
А потом снова – в жаркую баню, и снова веничком…
– Славно!
Жаль только вот темновато было, зато в предбаннике, шипя, горели две сальные свечки. Там и уселись, напарившись, потягивая холодный квас из больших деревянных кружек.
– Хозяйка спрашивает: подавать ли на стол? – заглянул с улицы дед Ферапонт.
Иван улыбнулся:
– Пущай подает. Сейчас идем уже…
Парни, не торопясь, оделись.
– Слышь, Митрий, – вспомнил вдруг Иван. – Ты ведь так нам и не сказал: что там у Ефима Куракина украли? Может, цепь при нем была золотая или еще что?
– Цепь – это само собой, унесли. – Митрий вдруг помрачнел. – Но цепь не главная пропажа…
– Не главная? А что ж еще?
– Печень.
– Что‑о?!
– Печень, селезенка, сердце… – добросовестно перечислил Митрий. – Жир с бедер и живота тоже срезали.
– Вот те раз, – сипло прошептал Прохор. – Вот те раз… Наверное, и у остальных тоже все повырезали… А мы‑то гадаем…
– Да‑а‑а… – Иван зябко поежился и с силой ударил кулаком в дверь. – Вот вам и жертвы. Вот вам и ошкуй!

Глава 3
Марья

Любви, любви хочу я…
Василий Жуковский. Песня

Февраль 1605 г. Москва

Печень, сердце, жир! Кому все это нужно? Ясно кому – ворожеям да колдунам, коих водилось на Москве не сказать чтоб во множестве, но все же в довольно большом количестве. По кабакам да торжищам шептались даже, будто сам государь ворожеям‑волшебницам благоволит. Ежели так, опасно было их трогать – хватать, тащить в пыточную на допрос. Да и кого хватать‑то? Пока ничего конкретного. Сразу появилась версия о том, что ворожеи изъяли внутренности уж после того, как неведомый убивец расправился со своей жертвой. Однако все прочие истерзанные трупы свидетельствовали против этого – тогда получалось бы, что ворожеи или колдуны специально таскались следом за кровавым Чертольским упырем – так уже стали именовать убивца на Остоженке и Черторые. Значит, ворожеи…
– Я тоже думаю, что среди них и нужно искать, – выслушав ребят, заметил Ртищев. – Только сперва по новой проверить надобно – точно ли и у всех прочих внутренности пропали.
– Да ведь как проверишь‑то, господине?! – вскинулся Митька. – Коли их же всех, прости господи, давно на погост увезли?
– Вот ты и займись. – Думный дворянин улыбнулся и надсадно закашлялся. – Хоть самому к ворожеям идти… А и займусь! А вы двое, – он посмотрел на Ивана и Прохора, – покойным Ефимом Куракиным. Установите точнейшим образом: что он делал на постоялом дворе, часто ли там бывал, с кем общался, ну и все прочее. Задачи ясны? Тогда что сидите?
Холодно было на улице, морозно, зато небо лучилось синью, зато весело сияло солнце! Славно было скакать по заснеженным улицам, славно, хоть и холодновато, признаться; по пути Прохор с Иваном пару раз останавливались, заглядывали в корчмы, не выпить – согреться. Вот и Остоженка. Иван наклонился в седле:
– Эй, парень! Где тут постоялый двор?
– Вам постоялый двор или кабак?
– Двор, говорю же!
– Эвон за той церквушкой.
Поскакали. Миновали деревянную церковь с колокольнею, перекрестились на маковку и, посмотрев вперед, увидали обширный забор с призывно распахнутыми воротами, в которые как раз въезжали крытые рогожами возы. За воротами виднелись приземистые бревенчатые строения – избы, амбары, конюшня…
Переглянувшись, парни, обогнув возы, въехали на обширный двор.
– Кажется, здесь, – Прохор кивнул на крыльцо самой большой избы.
Тут же, откуда ни возьмись, подбежал служка:
– Изволите остановиться у нас?
Иван спешился, кинул поводья:
– Может быть, коли понравится.
Служка изогнулся в поклоне:
– Сейчас доложу хозяину. Проходьте в избу.
– На вот тебе медяху. Лошадей не забудь покормить.
– Само собой, господа мои, само собой.
Толкнув тяжелую дверь, друзья прошли через длинные сени и оказались в обширной горнице с низким потолком и изразцовой печью. Над большим, тянувшимся через всю горницу столом, свисая с потолка на деревянных подставах‑светцах, потрескивая, горели свечи. Сняв шапки, парни перекрестились на иконы.
– Рад видеть столь приятных молодых людей! – приглаживая пятерней расчесанную надвое бороду, поклонился гостям невысокий кругленький человечек в темно‑коричневом зипуне с деревянными пуговицами, надетом поверх красной шелковой рубахи. Пояс тоже был красный, с желтыми кистями.
Иван усмехнулся – экий щеголь, – спросил:
– А ты, верно, хозяин?
– Он самый, Ондреев сын, Флегонтий. А вы кто ж такие будете?
– Дети боярские из‑под Коломны. Думаем в войско наняться, к воеводе князю Милославскому… Ну, или – к Шуйским.
– Хорошее дело! – Флегонтий заулыбался. – Без вас, уж ясно, никак не разбить Самозванца.
– Шутишь?
– Шучу, шучу, господа мои! Сами знаете, жисть сейчас такая, что без веселой шутки – никак. Надолго к нам? – Хозяин постоялого двора улыбался, но глаза его оставались серьезными.
– Как с воеводами сговоримся. Может, и сегодня съедем, а может, всю седмицу проживем. Да мы заплатим, не сомневайся.
– Да я и не сомневаюсь… Желаете отдохнуть с дороги?
Парни переглянулись:
– Да, пожалуй, для начала перекусим.
Флегонтий улыбнулся:
– Хорошее дело. Чего изволите? Есть студень, жареные свиные уши, щи мясные и мясопустные, пироги‑рыбники, квас…
– Вот пирогов нам и подавай. И не забудь квасу.
Друзья уселись за стол примерно посередке и в ожидании пирогов исподволь рассматривали постояльцев – судя по одежке, средней руки купцов. С одним – уминавшим щи по соседству – разговорились:
– Давненько здесь?
– Да с Рождества…
– От славно… Может, подскажешь, стоит ли здесь останавливаться?
– А чего? – Не переставая работать ложкой, купчина поднял глаза. С рыжеватой окладистой бороды его свисала капуста. – Тут ничего, жить можно. Правда, дороговато, да что поделать? Дешевле‑то вряд ли найдешь.
– А говорят, тут убили кого‑то?
– Убили?! – Купец чуть не подавился щами. Положил ложку на стол, замахал руками. – Окстись, окстись, господине! Никаких тут убивств не было, вот те крест!
– Ну как же? – гнул свое Иван. – А на той неделе? Эвон, на торжище говорили… никак, в пятницу парнищу какого‑то убили… да и, – юноша оглянулся и понизил голос, – истерзали всего!
– А‑а‑а, – протянул купчина. – Вот вы про что. Ну да, верно, было такое убивство, Господи, спаси и сохрани… – Он снова перекрестился и продолжил: – Так то не здесь, то на Черторые, есть невдалече такой ручей.
– О! – поднял палец Прохор. – Говорили же – невдалече!
– Да это просто не повезло парню… Ефимом его, кажись, звали.
Парни насторожились:
– Как это – не повезло?
– Да так, – купец снова заработал ложкой. – Я не очень‑то и знаю…
Тут подоспели и пироги с квасом. Переглянувшись, парни заказали еще и вина.
– Выпьешь с нами, человече?
– С хорошими‑то людями – чего ж не выпить? – оживился купец. – Меня Корнеем зовут.
– Иван.
– Прохор.
– Ну, за знакомство!
Выпив, купчина разговорился:
– Ефим‑то, вьюнош убиенный, частенько сюда захаживал. Улыбчивый такой, темноглазый. Одет богато – ферязь золотом вышита, кафтан с битью, соболья шапка. Приезжал обычно к обеду, правда, не обедал, выжидал чего‑то… Пождет‑пождет, в оконце посмотрит… потом оп! Подымется в горницы… Спустится уже в простой одежонке, шмыг – и нет его! К вечеру обратно заявится, снова переоденется – на коня и поминай, как звали. Вот так вот, одним вечерком – и не пришел. А уж на следующий день пошли слухи… Убили парня да распотрошили. И знаете, кто убивец?
– Кто же? – хором спросили друзья.
– Ни за что не поверите. Ошкуй!
– Кто‑о?
– Ошкуй! Медведь белый… Видать, сбег от какого‑нибудь боярина: они любят медведей на усадьбах держать забавы ради. Вот и кормится.
– Страшное дело!
– Дак я и говорю – не повезло парню! Вот и вы упаситесь на Черторые вечером околачиваться – не ровен час. С медведем‑то как сладишь?
– Да у нас пистоли есть.
– Ну, разве что пистоли…
– А куда ж Ефим‑то ходил?
Корней развел руками:
– Тут уж, братцы, ничего сказать не могу. Может, кто из местных… есть тут один мужик, вернее, парень. Здешний остоженский, Михайлой кличут. Частенько сюда заходит… – Купец вдруг оглядел стол и ухмыльнулся. – Да вон же он, вон! В углу, сивобородый, в овчине.
– Господи! – Присмотревшись, Иван наклонился к Прохору. – Да я ведь, кажись, его знаю… Михайла… ммм… Михайла Потапов…. Нет – Пахомов. Да‑да, точно – Пахомов! – юноша замахал рукою. – Эгей, Михайла! Как жизнь?
Михайло вздрогнул, дернулся, но, разглядев улыбающегося Ивана, тоже улыбнулся в ответ. Подошел, поздоровался.
– Садись, выпей с нами, – радушно предложил Иван и кивнул на собутыльников. – Это дружок мой, Прохор, а то – Корней, купец. Хорошие люди.
– Да я вижу, что хорошие, – присаживаясь, Михайло улыбнулся в усы. – Винишко пьете? – Он заглянул в кружки. – Напрасно. Для своих есть тут у хозяина кое‑что… Сейчас… Эй, парнище, – он ухватил за рукав пробегавшего мимо служку. – Скажи Флегонтию, пущай белого вина нальет. Для Михайлы Пахомова.
– Сделаю, Михайло Пахомыч, – поклонился слуга.
Иван усмехнулся:
– Ишь, как тут тебя величают!
– Так все вокруг когда‑то батюшке моему принадлежало! – горделиво сверкнув очами, Михайло стукнул кулаком по столу. – До тех пор, пока царь… Тсс… Про то вам знать не надобно.
– Пожалте, Михайло Пахомыч. – Подбежавший служка с поклоном поставил на стол изрядный кувшинец и большое блюдо с дымящимися пирогами. – Пирожки с вязигою. С пылу, с жару! Угощайтеся.
– Угостимся! – Михайло самолично разлил принесенное вино по кружкам. – Ну, вздрогнули!
Иван глотнул… и закашлялся! Ну и вино – аж глаза на лоб лезут. Не вино – самая настоящая водка!
– Водка, водка, – занюхав выпитое куском пирога, засмеялся Михайла. – Хорошая, не какой‑нибудь там перевар.
– И как хозяин‑то не боится? – Прохор покачал головой. – Ведь не царев кабак… А ну, как донесет кто?
– Не донесет, – ухмыльнулся Михайло. – Только верным людям тут наливают. Ну, еще по одной?
Иван махнул рукой:
– Давай… Корней нам тут какие‑то страсти рассказывал. Про истерзанного парня.
– Да, – Михайло пожевал пирога, – жаль парнишку. Ошкуй, говорят, напал. Я б этих бояр, что за своей живностью не следят, вешал бы на их же воротах! Ничего, придет истинный царь…
– Какой‑какой царь? – перебил Прохор.
– Никакой, – Михайло зло сжал губы. – Ничего я такого не говорил – показалось вам…
– Ну, показалось – и показалось. – Иван незаметно наступил Прохору на ногу и улыбнулся Михайле. – Ты про ошкуя рассказывал.
– А, – взгляд собеседника подобрел. – Про это – можно. Вот, говорю, бояр бы за этих медведей наказывать – никаких ошкуев бы не было. Мужи здешние собираются все Чертолье прочесать – может, где и берлога отыщется? Хотя… это ведь наш, бурый медведь, по зиме в берлоге спит, ошкуй‑то не спит, бродит. Ничего, отыщется!
Иван поддакнул:
– Уж поскорей бы. А что тот парнишка, Ефим…. Его ошкуй утром задрал или, может, ночью?
– Вечером, скорее всего… – подумав, отозвался Михайло. – Видать, припозднился парень.
– Припозднился? Откуда?
– Ишь, любопытные вы какие… Все вам и расскажи!
– Так и расскажи – интересно же!
– Интересно им, – Михайло вновь потянулся к кружке. – Помянем‑ко, братцы, Ефима. Хороший был парень, царствие ему небесное!
Все молча выпили. Иван, правда, не до конца, и так уже в голове шумело, а еще ведь дела делать надобно. Разузнать, к кому это хаживал молодой княжич. Псст… Как это к кому? А не было ль у него поблизости какой зазнобы? От того – и в тайности все. Дело молодое, знакомое…
– Дева‑то его, поди, убивается, – негромко, себе под нос, но так, чтоб собеседникам было хорошо слышно, промолвил Иван.
– Какая еще дева?
– Ну, та, к которой он ходил.
Михайла похлопал глазами:
– А ты откель знаешь? Сказал кто?
– Так догадался.
– Догадливый… И впрямь, к девице одной он ходил… Да не очень удачно, думаю. Все грустный возвращался. Иногда про зазнобу свою рассказывал… Марьюшкой называл…
– Марья, значит.
– Ну да, Марья. Я так смекаю, она Ефиму не ровня – из купцов или богатых хозяев. Не знатного рода. Но, как Ефим говорил, батюшка его, князь, только бы рад был, ежели б все вышло. Тогда бы был повод нелюбимого сынка части наследства лишить – дескать, женился черт‑те на ком не по батюшкиному слову, так‑то!
– Вон оно что! А Марья – она хоть откуда?
– Да черт ее… – Михайло посопел носом. – За Москвой‑рекой живет где‑то… На Кузнецкой слободе, кажется…
– Так‑так… – прошептал Иван. – Значит, Марья с Кузнецкой… А что, – юноша повысил голос, – не дальний ли круг – со Скородома на Кузнецкую через Чертолье таскаться?
Михайло насторожился, посмотрел подозрительно:
– А ты откель знаешь, что Ефим со Скородома?
– А… вон, Корней сказывал…
Купчина Корней уже сладко спал, уронив голову на руки. С бороды его все так же свисала капуста.
– Тут все в тайности дело, – негромко пояснил Михайла. – За Ефимом‑то батюшкой его человечек специальный был пущен – следить. Ефим про то прознал – вот и делал вид, что ездил просто на постоялый двор – пьянствовать. А на самом‑то деле здесь только переодевался – и в Замоскворечье, к зазнобушке… Да что мы все о грустном? Выпьем?
Не дожидаясь ответа, Михайла намахнул кружку и, утерев губы рукавом, поднялся с лавки:
– Ну, благодарствую за вино… Пора мне.
– Счастливо.
Приятели дождались, пока он вышел, и тоже направились по своим делам. Хозяину, Флегонтию, сказали, что еще вернутся, хотя, конечно, понимали, что вряд ли.

Засели у себя на усадьбе – по пути было, от Большой Якиманки до Кузнецкой идти – тьфу. Поговорили, прикинули, что к чему, выходило – на Кузнецкой следовало искать какого‑нибудь богатого человека, купца или из мастеровых. Ясно, что не боярина и даже не дворянина.
– Тем лучше, – потер руки Прохор. – Быстрей найдем.
Тут же и отправились, пересекли проулками Козьмодемьянскую, Ордынку – и вот она, Кузнецкая, до самой крепостной стены стелется. Пара церквей золотятся маковками. Высоких хором нет, зато много обширных усадеб – ну, понятно, считай, кругом кузнецы, потому и улица так названа. Морозец после полудня спал, небо затягивалось палевыми полупрозрачными облачками, сквозь их пелену мягонько проглядывало солнышко. Оно еще улыбалось, светило, но уже ясно было, что к вечеру пойдет снег. Ну и пес с ним, пусть идет, детишкам на радость, лишь бы не мокрый, с дождем.
Выехав на Кузнецкую, приятели придержали коней.
– Ну что? В какой‑нибудь кабак заглянем? – предложил Прохор.
Ивана передернуло. Да уж, не хватало еще кабака!
– Нет… Уж лучше – к церкви.
Подъехав к Божьему храму, спешились, подошли к паперти, осмотрелись. Рядом с горки, крича, неслись на санях вниз ребятишки, смеялись, слетая кувырком в снег.
Прохор аж позавидовал:
– От, славно‑то!
– Так спроси санки‑то, прокатись! – засмеялся Иван.
– А и прокачусь! – Парня, видно, заело. – На спор?
– На спор! – Иван азартно протянул руку. – Что ставим?
– Алтын!
– Алтын? Согласен… Ну, что стоишь? Иди, прокатись.
Прохор замялся – к церкви как раз подошли какие‑то девушки в беличьих шубках, и ему не очень хотелось выглядеть глупо. Вот, скажут, несется на санках этакая орясина – в детство впал, что ли? Девки, как назло, не уходили, наоборот, во все глаза смотрели на горку, шушукались. И Прохор наконец решился.
Сдвинув набекрень шапку, подошел ближе:
– А что, девушки, прокатимся?
Девчонки оглянулись и засмеялись:
– А у тебя санки есть?
– Так вон, спросим у ребятишек!
Иван даже позавидовал – вот ведь повезло черту!
И в самом деле, Прохор живо отыскал санки, длинные, с полозьями, усадил девок и, присвистнув, помчался под гору. Эх, и здорово же они неслись… правда, недолго – налетев на какую‑то коряжину, кубарем покатились в сугроб, поднимая снежную, золотящуюся на палевом солнышке пыль.
С хохотом выбрались из сугроба.
– Ну что, девчонки? Еще разок?
Те опасливо оглянулись:
– У нас тут маменька посейчас выйдет… Боимся! Нет, мы лучше пойдем. А за катанье благодарствуем – уж больно весело!
Девчонки, стряхнув друг с дружки снег, быстренько побежали к церкви.
А к Прохору пристал плачущий мальчишка – тот, чьи санки.
– У‑у‑у, – заныл. – Полозье‑то мне сломали‑и‑и…
– Какое еще полозье? – обернулся Прохор.
– Какое‑какое… Вот это! Железом, про между прочим, оббитое… у‑у‑у‑у…
– Да не реви ты, ровно корова, сделаю я тебе полоз – сам кузнец. Лучше скажи: где тут ближайшая кузня?
– Эвон, – парнишка показал рукой. – Тимофея Анкудинова кузницы… У него самолучшие кузнецы.
– Тимофея Анкудинова? – переспросил Прохор. – Кузницы… Так он, стало быть, богат, твой Тимофей?
Мальчишка шмыгнул носом:
– Да уж, не беден.
– Кузницы, говоришь, у него… А дочки на выданье, случайно, нет?
– Как же нет? Есть… Марьюшка.

Митрий явился в приказ к вечеру. Сбросил однорядку на лавку, кинул шапку на стол.
– У всех, – сказал. – У всех убиенных чего‑то не хватало – про сердце‑печень не знаю, а жир срезан!
– Ну, я же говорил – ворожеи! – хлопнул в ладоши Иван. – Чего Ртищев‑то мыслит?
– Ворожей велит пощипать осторожненько… Да ведь ты и сам его слова слышал.
– Да слышал… Ну, теперь хоть ясно, где искать.
– Ясно? – перебил обоих Прохор. – А, между прочим, остоженские на ошкуя думать горазды!
– Ошкуй, ошкуй, – Иван задумчиво провел рукой по столу. – А может, ошкуй‑то – прикормленный?! Теми же ворожеями‑колдунами!
– А может, колдуны просто за этим медведем следом ходят, – предположил Митька. – И как тот кого задерет, так и они тут как тут – и жир берут, и внутренности. А знатных выбирают, потому что ведь с кого еще‑то жир можно срезать? Простой‑то народ, чай, до сих пор голодает. Не такой, конечно, голод, как два лета назад, но все ж не сытно.
Иван с Прохором переглянулись:
– Молодец, Митрий! Смотри‑ка, ловкая у тебя придумка вышла. И впрямь – вот, оказывается, чего богатеев‑то режут. А мы – народ небогатый – ночами можем запросто по Чертолью ходить.
Митрий покривился:
– Ага, иди‑ка пройдись. Живо по башке кистенем получишь! Жира у нас, конечно, нет… Зато на кафтаны да зипуны любой тать польстится.
Снаружи послышались шаги и надсадный кашель, и в приказную горницу вошел Ртищев. На думном дворянине поверх кафтана был накинут длинный испанский плащ из плотной черной ткани с серебряной вышивкой, острая – на европейский манер – бородка победно топорщилась.
– Был у Семена Никитича, – взмахом руки велев подчиненным сесть, объявил Ртищев. – С думами нашими насчет ворожеев он согласился, велел искать. Про ошкуя тоже не забывать наказывал, боле того… – Андрей Петрович вытащил из‑за пазухи бумажный свиток. – Вот списки бояр, кои медведей ручных держат.
– Ничего себе! – удивленно воскликнул Митрий. – Это как же узнали? Неужто по боярским усадьбам ходили, а?
– То не наше дело, – Ртищев помрачнел. – Сами знаете, в сыскном нынче людей – мнози. Все Семена Никитича радением.
– Угу, – скептически усмехнулся Иван. – Только, сдается мне, эти люди в основном крамолу ищут, а не за ворами да татями следят. Одни мы…
Ртищев стукнул ладонью по столу:
– Язык‑то попридержи, Иване! Не то дождешься – отрежут. Думаешь, у нас в сыскном соглядатаев нет?
Иван послушно замолк.
– Андрей Петрович, а нам кузнеца‑то разрабатывать? – неожиданно поинтересовался Прохор.
– Кузнеца? Какого еще кузнеца?
– Ну, того, к чьей дочке Ефим Куракин хаживал.
Думный дворянин пожал плечами:
– Ну конечно же, разрабатывать! В нашем положении любая мелочь – важная. Ты ведь, Прохор, помнится, и сам кузнец?
Прохор улыбнулся:
– Да бывало когда‑то, махал кувалдою…
– У тихвинского оглоеда Узкоглазова, – засмеялся Ртищев. – Знаю, знаю твое прошлое, парень. Тебе и кости в стакан – иди‑ка завтра с утречка к тому кузнецу, вызнавай что надо. Дочку его заодно расспросишь, может, и она ошкуя видала… или того лучше – колдуна‑ворожея!
Прохор важно кивнул:
– Да уж, что смогу, вызнаю.
– Ну и славно. А вы… – Андрей Петрович посмотрел на Митьку с Иваном. – А вы, парни, отчеты пишите!
– Как, опять? – возмущенно воскликнули оба. – Вчера ведь только писали.
Ртищев с усмешкой пожал плечами:
– То не мое желанье – Семена Никитича.
– Вот, ей‑богу, утонем скоро в бумагах! – в сердцах заругался Митька.
Ртищев взглянул на него, вздохнул и ничего не сказал, лишь закашлялся.
– Ой, Андрей Петрович, – покачал головой Прохор. – Вам бы самому к этим ворожеям – да полечиться.
– Не верю я им, – откашлявшись, отмахнулся начальник. – Никому что‑то в последнее время не верю, окромя себя и вот, наверное, вас. Что смотрите? Отчеты пишите, да побыстрее. Завтра боярину отнесу.
– Андрей Петрович, а может, мы отчет един на всех напишем? Ведь боярину‑то все равно.
Ртищев почесал бородку:
– Наверное, все равно… Инда, пес с вами – пишите един. Только быстрее!
Накинув на плечи плащ, Андрей Петрович покинул приказ. За окном темнело.
Митька потер руки:
– Пожалуй, пора и нам. Отчет, думаю, и дома напишем.
– Ага, как же! – Иван сдул с кончика пера бурую чернильную каплю. – Раз уж начал… Да и немного тут… Сейчас вот о Митькиных ворожеях напишу… О кузнеце и дочке его, как ее?
– Марье, – подсказал Прохор и, немного подумав, добавил: – Только не рано ли про нее писать? Еще ведь ничего не ясно.
Иван задумчиво почесал за ухом и заново обмакнул в чернильницу перо:
– Правильно, рано. А то в следующем отчете не о ком писать будет. – Он скорописью набросал последнюю фразу и вывел подпись – заковыристую и непонятную, как у всех приказных. – Ну, вот и все, парни.

На следующий день, прямо с утра, Прохор направился на Кузнецкую. Шагалось легко, радостно. Стоял небольшой морозец, и яркое солнце весело слепило глаза, отражаясь в замерзших лужах. Над избами Замоскворечья поднимались в бирюзовое небо многочисленные дымы – с утра топились печи, пахло кислыми щами, свежим, только что испеченным хлебом, навозом и парным молоком – не всех еще коров переели в голодную пору, а точнее, чуть оправившись, завели новых. Не все, правда, далеко не все, много было недовольных, обиженных, сирых…
А вот владелец нескольких кузниц Тимофей Анкудинов к таковым явно не относился. Уверенный в себе был мужик, коренастый, сильный.
– Так ты, стало быть, кузнец, парень? – Сидя в горнице, он внимательно осматривал гостя.
– Молотобоец, – усмехнулся тот.
– Пусть так… А кто тебе сказал, что мне кузнецы надобны?
Прохор хохотнул:
– Так об том вся Кузнецкая толкует!
– Гм… – Тимофей прищурил глаза и вдруг, схватив лежавшую на лавке шапку, вскочил на ноги. – Идем!
– Куда? – удивился Прохор.
– В кузню. – Теперь уж пришла очередь Тимофея смеяться. – Ужо, покажешь свое умение.
– А и покажу! – Парень задорно тряхнул чубом. – Эх, раззудись плечо! Давай, хозяин, кувалдочку.
Тимофей без лишних слов показал пальцем на стоявшую во дворе кузницу, на кузнеца у наковальни, на подмастерьев, раздувавших мехами горн.
– Молотобоец, говоришь? – Анкудинов с усмешкой кивнул кузнецу. – А ну, дядько Михай, спытай парня!
Кузнец взял в руку щипцы и показал рукой в угол:
– Ну, что стоишь? Бери кувалду.
– Посейчас… Кафтан скину только.
Подумав, Прохор скинул и рубаху – жаль прожечь, новая, – прикрыл богатырскую грудь узеньким кожаным фартуком, подмигнул кузнецу:
– Показывай, куда бить.
Взяв в руки небольшой молот, кузнец вытащил из горнила раскаленную до красноты заготовку… ударил молотком – дзинь.
Бухх – ухнул кувалдой Прохор, с первого удара угодив в нужное место.
Кузнец довольно кивнул, снова пристукнул молоточком – дзинь.
Бухх!
Дзинь – бухх! Дзинь – бухх!
И только искры летели!
А Прохор… Прохор даже временами прикрывал глаза – такое удовлетворение испытывал от возвращения к старому своему ремеслу; тяжелая кувалда летала в его руках, словно перышко, блестели глаза, и оранжевые зарницы горна окрашивали покрывшуюся потом кожу.
– Молодец парень! – обернувшись, прокричал кузнец.
Хозяин кузницы Тимофей довольно ухмылялся.
А Прохор на них не глядел – увидал вдруг у входа в кузницу молодую красивую деву. Голубоглазую, с русыми косами. Дева смотрела на него с таким восхищением, что Прохор аж покраснел, засмущался, чего уже давненько за ним не водилось.
– Ну, хватит, хватит, парень. Положи кувалду – беру тебя молотобойцем, беру!
Послушно поставив кувалду в угол, Прохор подошел к рукомойнику…
– Хозяин, водица‑то у тебя кончилась!
– Сейчас принесу… – Лишь сверкнули голубизною глаза.
Исчезла, убежала красавица… И вновь вернулась, уже с кувшином:
– Наклонися, солью.
Прохор наклонился, подставил под холодную струю спину.
– Эх, хорошо!
Отфыркиваясь, поднял голову:
– Тебя как звать‑то, краса?
– Марьюшка, – потупила очи дева. – Марья.

Глава 4
Прочь!

Сыскное ведомство постоянно расширяло свою деятельность.
Р. Г. Скрынников. Россия в начала XVII в. Смута

Январь‑февраль 1605 г. Москва

Марьюшка потом рассказывала Прохору, как увидала его в первый раз, в кузнице. Этакий мускулистый голубоглазый великан с рыжеватой бородкой, с кувалдой, похожий на какого‑то древнего северного бога. Запал, запал дюжий молотобоец в трепетное девичье сердце, – то же и сам чувствовал, и, надо сказать, чувство это очень Прохору нравилось. Красива была Марья, к тому же добра и умна – последние качества молотобоец разглядел чуть позднее, когда нанялся‑таки в кузницу, хотя попервости вовсе не собирался махать молотом, да вот Марьюшкины глаза смутили.
Всю неделю – пока работал Прохор – девчонка постоянно прибегала в кузницу – то пирогов принесет, то квасу. Сама встанет у входа, смотрит, как летят из‑под молота искры, как шипит опущенное в студеную воду железо, как оно изгибается, подчиняясь ударам, принимает форму подковы, дверной петлицы, рогатины.
– Вот спасибо, Марьюшка! – Кузнец и молотобойцы уписывали пироги за обе щеки. – Дай Боже тебе здоровьица да хорошего жениха.
Девушка краснела, смущалась, а парни хохотали еще пуще. Лишь Прохор иногда хмурился да одергивал – совсем, мол, смутили девку.
Как‑то, закончив работу, Прохор умылся, оделся и, направившись к воротам, быстро оглядел двор, с удовлетворением увидав неспешно прохаживавшуюся девчонку. Длинный бархатный саян темно‑голубого цвета, поверх него – пушистая телогрея, сверху – шубка накинута, сверкающая, парчовая, с куньим теплым подбоем, на ногах сапожки черевчатые, на голове круглая шапка соболья, жемчугом изукрашена, не кузнецкая дочь – боярыня, – видать, баловал Тимофей Анкудинович дочку.
Прохор нарочно замедлил шаг, наклонился, зачерпнул из сугроба снег – сапоги почистить. Скосил глаза – ага, девица тут как тут:
– Далеко ль собрался, Проша?
– Домой, – молотобоец улыбнулся. – Ну, куда же еще‑то?
– А далеко ль ты живешь?
– Да недалече…
– Пройтись, что ли, с тобой, прогуляться до Москвы‑реки да обратно? Денек‑то эвон какой!
Денек и впрямь выдался чудный – с легким морозцем и пушистым снегом, с бирюзовым, чуть тронутым золотисто‑палевыми облаками небом, с сияющим почти по‑весеннему солнышком. Сидевшие на стрехе воробьи радостно щебетали, не видя подбиравшуюся к ним рыжую нахальную кошку. Оп! Та наконец тяпнула лапой – хвать! Мимо! Подняв нешуточный гвалт, воробьиная стайка перелетела на ближайшую березу, а кошка, не удержавшись, кубарем полетела в сугроб, слету вставая на лапы.
– Так тебе и надо, Анчутка, – погрозила пальцем Марьюшка. – Не воробьев – мышей в амбаре лови!
– Прогуляться, говоришь? – Прохор сделал вид, что задумался. – Инда, что же – пошли! Только это… матушка не заругает?
– Не заругает, – засмеялась девчонка. – Наоборот, рада будет, что не одна пошла, а из своих с кем‑то.
Про батюшку Прохор не спрашивал, знал уже – Тимофей Анкудинович с утра раннего выехал в Коломну – договариваться со знакомым купцом о железной руде. Потому‑то и закончили сегодня рано, правда, отнюдь не по принципу «кот из дому, мыши в пляс» – заданный хозяином «урок» выполнили: без обеда трудились и почти что без передыху. Зато вот и закончили – едва полдень миновал.
– Эх, что ж делать? – Прохор почесал бороду и махнул рукой. – Пошли!

Таких гуляющих, как они, на Кузнецкой хватало, и чем ближе к центру, тем больше. Когда свернули на Ордынку, ахнули: вся улица была запружена народом – молодыми приказчиками, подмастерьями, купцами, детьми боярскими, девушками в цветастых платках и торлопах, детьми с санками и соломенными игрушками, какими‑то монахами и прочим людом. В толпе деловито шныряли торговцы пирогами и сбитнем:
– А вот сбитенек горячий!
– Пироги с капустою, с рыбой, с горохом!
– Сбитень, сбитень!
– Пироги, с пылу, с жару – на медное пуло – дюжина! Подходи‑налетай!
Прохор подмигнул девушке:
– Хочешь сбитню, Маша?
– Маша? – Марьюшка засмеялась. – Меня только матушка так называет, да еще бабушка звала, когда жива была… Царствие ей небесное! – девушка перекрестилась на церковную маковку.
– Бабушка, говоришь? – усмехнулся Прохор. – Ну, вот теперь и я буду. Не против, Маша?
– Да называй как хочешь… Только ласково! Ну, где же сбитень?
– Сейчас.
Парень поискал глазами мальчишку‑сбитенщика, подозвал… Как вдруг, откуда ни возьмись, вынырнули трое нахалов в кафтанах немецкого сукна, подпоясанных разноцветными кушаками.
– Эй, сбитенщик! Налей‑ко нам по стакашку!
– Эй, парни, сейчас моя очередь, – спокойно произнес Прохор.
Все трое обернулись, как по команде. Чем‑то они были похожи – молодые, лет по двадцать, кругломордые, глаза смотрят с этаким презрительным полуприщуром, будто и не на человека вовсе, а так, на какую‑то никчемную шушеру.
– Отойди, простофиля.
– Ой, Проша, уйдем, – уцепилась за руку Маша.
– Ого, какая красуля! – Один из парней ущипнул девушку за щеку. – Пойдем с нами, краса, пряниками угостим!
Вся троица обидно захохотала.
– Постой‑ка, Маша. – Прохор осторожно отодвинул девушку в сторону и обернулся к нахалам. – Эй, гниды! Это кто тут простофиля?
– Как‑как ты нас обозвал?! – Парни явно не ждали подобного, по всему чувствовалось, что здесь они были свои, а здешний народец их откровенно побаивался.
– А ну, отойдем поговорим! – Один из парней вытащил из‑за голенища длинный засапожный нож.
Народ испуганно подался в разные стороны.
– А чего отходить‑то? – Пожав плечами, Прохор сделал шаг вперед и, не замахиваясь, профессионально ударил того, что с ножом, в скулу левой рукой, а ребром правой ладони нанес удар по руке.
Вскрикнув, нахалюга отлетел в одну сторону, нож – в другую. А Прохор, как и полагается давнему кулачному бойцу, быстро оценив ситуацию, молнией метнулся к оставшимся.
Р‑раз! – с ходу заехал правой, да так, что парнище кувырком полетел в сугроб.
Два! – треснул третьему ладонями по ушам.
Тот аж присел, заскулил:
– Ой, дядька, бо‑о‑ольно!
Стукнув нахала кулаком в лоб – так, чтоб повалился наземь, Прохор подскочил к выбиравшемуся из сугроба. Тот, дурачок, еще бормотал какие‑то угрозы. Пару раз намахнув по сусалам, молотобоец схватил обмякшего парня в охапку и под злорадный хохот присутствующих забросил за первый попавшийся забор.
– От молодец, паря! – крикнул кто‑то в толпе. – Осадил посадскую теребень!
– Счас! – Прохор вытер руки о полы кафтана. – Остатних тоже заброшу.
Он поискал глазами нахалов… ага, сыщешь их, как же – давно уже и след простыл. Да и черт с ними!
– Прошенька! – кинулась на грудь Маша. – А вдруг они бы тебя – ножиками?
– Не сделан еще тот ножик… – Прохор усмехнулся и весело подмигнул девушке. – Ну что? Идем дальше гулять? Ой, сбитню‑то так и не попили. Эй, сбитенщик!
– Да ну его, этот сбитень, – отмахнулась девушка. – Потом попьем. Пошли‑ка лучше к реке.
– Пошли.
Дивный по красоте вид открывался с южного берега Москвы‑реки! Заснеженная пристань с вмерзшими в лед судами, людное торжище – торговали прямо на льду! – красно‑кирпичные башни Кремля, зубчатые стены, сияющие купола соборов, высоченная громадина Ивана Великого.
– Да‑а, – восхищенно протянул Прохор. – Красив город Париж, и Тихвинский посад ничего себе, но Москва, пожалуй, всех краше!
– То верно, – Марьюшка вдруг зарделась, будто Прохор не Москву, а ее похвалил, помолчала немного. – Как ловко ты их раскидал!
– Я ж кулачным бойцом был, Маша!
Прохор все думал, как бы перевести разговор на Ефима… Но вокруг было так красиво – пушистый, искрящийся на солнце снег, гуляющие люди, светлая лазурь неба над красными башнями Кремля – и сердце билось так радостно, что совсем ни о чем не хотелось думать. Прохор почесал бороду, помолчал да спросил напрямик:
– Говорят, ты с княжичем каким‑то дружилась?
– Кто говорит? – Глаза девушки посмотрели с вызовом, зло. – Врут! Да, приходил в гости один парень… Не знаю, может, и княжич… Ефимом звать. Но он мне не по нраву пришелся – пухлощекий, жирный, да и по возрасту – совсем еще дите. Я ведь ему так и сказала – вот ворота, а вот поворот, – так он, представляешь, на Чертолье поперся, за приворотным зельем. С тех пор вот не приходил еще, видать, зелье на ком‑то пробует.
– За приворотным зельем, говоришь? – задумчиво переспросил Прохор. – А откуда ты про то знаешь?
– Сам сказал, когда прощался. Иду, говорит, за Черторый, к колдуньям, – все одно, мол, ты моей будешь! Ну, как там у него все вышло, не знаю – еще не приходил.
– И не придет, Маша, – Прохор вздохнул и понизил голос. – Убили его на Черторые во прошлую пятницу.
– У‑убили? – Марьюшка всхлипнула. – Как убили, кто?
– Какие‑то лиходеи.
А у девчонки уже дрожали плечи.
– Ефи‑им… Хоть и не люб ты мне был, а все же…
– Ну, не плачь, не плачь, Машенька, – попытался утешить Прохор. – Чего уж теперь.
– Господи‑и‑и, Господи‑и‑и… – плача, причитала девушка. – Да за что же мне такое наказание… Сначала – один, потом – второй… Не хочу! Не хочу, чтобы был третий!
– Один, второй, третий… – Молотобоец покачал головой. – Загадками говоришь, Маша.
– Лучше тебе разгадок не знать! – Марья сверкнула очами. – Идем! Проводишь меня на подворье.
Возвращались молча, Марьюшка всю дорогу всхлипывала, и Прохор корил себе – ну, черт его дернул сказать про княжича! Похоже, сюда еще не дошли чертольские слухи.
Остановились у ворот, прощаться. Марья подняла заплаканные глаза:
– Ты меня прости, Прохор… За то, что вот так… погуляли.
– Что ты говоришь такое, Машенька?! Ты уж не плачь больше… Уж не вернешь княжича‑то.
– То‑то, что не вернешь… Ну, прощевай, Проша. Завтра увидимся.
– Может, сходим куда?
– Ежели батюшка к вечеру не вернется, – может, и сходим.
Прохору вдруг захотелось прижать к себе хрупкую девичью фигурку, вытереть ладонью заплаканное лицо, поцеловать в губы…
«Спокойно! – сам себе сказал парень. – Спокойно! Успеется еще все, успеется, не последний день на свете живем. А для расспросов – еще завтра день будет».

А назавтра не привелось Прохору возвратиться на кузню: всех троих вызвал к себе боярин Семен Годунов.
В обширной сводчатой зале ярко горели свечи, пахло воском, ладаном, еще чем‑то церковным, может быть лампадным маслом. За покрытым зеленой бархатной тканью столом, в резном деревянном кресле с высокой, украшенной двуглавым орлом спинкой хмурился думный боярин Семен Никитич Годунов – «правое ухо царево».
– Ну вот. – Осмотрев стоявших на вытяжку подчиненных, Семен Никитич положил ладонь на кипу бумаг. – Прочел я ваши отчеты… М‑да‑а… писать вы горазды, а вот думать… Эх, молодость, молодость… Ты что, Иван, Леонтьев сын, не заметил, что у тебя один и тот же человек два раза упомянут?
Иван пожал плечами:
– Да как‑то…
– Молчать! – Боярин ударил ладонью по столу. – Говорить будешь, когда дозволю.
– Слушаюсь, господине.
– Вот так‑то! Что бы вы все без меня делали? В общем, так, Иван, Леонтьев сын. Человечка, тобой два раза упомянутого, я велел имать да в узилище приказное бросить. Как его… – Боярин покопался в бумагах. – Ага… вот… Михайло Пахомов… Из детей боярских, разорен, постоянных доходов не имеет… Неоднократно одобрительно высказывался за Самозванца, гнусно критиковал действия Боярской думы и самого государя Бориса Федоровича… Что глазами хлопаете? Думаете, кроме вас, у меня больше соглядатаев нет? Мигнул – эвон чего на Михайлу Пахомова надыбали! Говорят, и прелестные от Самозванца грамоты он распространял, да за руку не был пойман. Ну, ничего, ужо, завтра велю пытать… Так вот! – Семен Никитич обвел глазами притихшую троицу. – Сдается мне, этот Михайла как раз жир у покойников и вырезал! С цыганами одно время водился, а у цыган, сами знаете, медведей полно.
– Но… – Иван попытался было возразить, но снова безуспешно, боярин не дал ему молвить и слова.
– Цыть! И слушать ничего не желаю! Там, у вас в отчетах, парнищи какие‑то есть мелкие – тяните‑ка их сюда. Ужо, покажу вам, как розыск вести! Да… Ртищев где?
Ребята переглянулись:
– Еще не приходил.
– Что‑то он припозднился сегодня. – Семен Никитич покривил толстые губы. – Ин, ладно… Заданье получили? Чего ждете? Чтоб к обеду мне парнищ предоставили! Живо! Да, и к Ртищеву заедьте – с обеда его государь видеть желает!
Словно пришибленные собаки, трое друзей покинули палаты боярина Годунова. Почему‑то не радовало их ни яркое утреннее солнышко, ни пушистый снежок, ни веселое чириканье воробьев.
Иван в бессильной злобе сжимал кулаки – ну, надо же, как вышло с отчетами! Не ожидал от Годунова такого коварства. Хотя, конечно, можно было ожидать: что боярин злобен и деспотичен – ни для кого в Москве не тайна. Эх, Михайло, Михайло! Что ж теперь с тобой делать, что? А ребятишки? Ну, что они такого знают‑то? Что знали – давно уже рассказали. И зачем тащить их в приказ? А может, боярин и на них что‑то повесить хочет да потом доложить царю и думе? Иван покрутил головой, словно отгонял нехорошие мысли. Нет! Вряд ли даже Семен Никитич, при всем его коварстве, сможет выставить мальчишек пособниками убийцы… или убийц. Впрочем, предполагаемый убийца у него уже есть – Михайла Пахомов. Ох, Господи… выходит, и он, Иван, к этому гнусному аресту причастен… Выходит так… Но кто ж знал? Ребята… что с ребятами делать?
– Боюсь, боярин ребятишек пытать велит, – нагнал шедшего впереди Ивана Митрий.
Юноша вдохнул:
– Вот и я про то мыслю. Может…
Иван ничего не сказал больше, а Митька, похоже, все понял, кивнул, ухмыльнулся – и в самом деле, зачем отдавать мальчишек боярину? Грех брать на душу. Тут иное придумать надобно…
– Проша, ты – к Ртищеву, а мы с Митькой – на Черторый, на Остоженку, – подходя к приказной конюшне, распорядился Иван. – Со Ртищевым о Михайле поговори… Впрочем, не надо, я сам с ним поговорю. Встречаемся перед обедней в приказе.
Взяв лошадей, друзья расстались: Митька с Иваном помчались к Остоженке, а Прохор – на Покровскую, к Ртищеву.

На Остоженке заглянули на постоялый двор, к Флегонтию. Тот, узнав Ивана, поклонился, велел служке принести вина.
– Некогда нам вина распивать, Флегонтий, – со вздохом заметил Иван. – Хотя, так и быть, наливай, кружечку выпьем… Ты чего такой хмурый?
– С утра служек послал на Черторый, за водицей…
– Что?! – Иван похолодел. – Неужто снова ошкуй кого‑то задрал?!
– Да нет, не задрал. – Хозяин постоялого двора невесело усмехнулся. – Двух мальчонок в проруби нашли. Утопил кто‑то.
Приятели переглянулись:
– А что за мальчонки?
– А пес их… Говорят, здешние.
Снег у проруби был красным от крови. Следы узких полозьев вели от ручья к сереющим невдалече избам. Взяв коней под уздцы, парни пошли по следам и остановились у покосившейся курной избенки, крытой старой соломой, поверх которой шапкой белел снег. Из‑за забора, со двора, доносился плач. Друзья осторожно вошли в распахнутую настежь калитку… Угадали – во дворе стоял небольшой гроб, вокруг которого толпились бедно одетые люди: мужики, женщины, дети. В гробу, в чистом кафтанчике поверх белой рубахи, лежал тощенький длинноволосый отрок с бледным, искаженным гримасой ужаса лицом и закрытым воротом шеей.
– Кольша, – сняв шапку, прошептал Иван, подойдя ближе, спросил у какого‑то парня: – Как его?
– Ножом. – Обернувшись, тот сжал кулаки. – Какой‑то гад полоснул по горлу. Кольшу и приятеля его, Антипку. Потом хотел тела в ручей сплавить, в прорубь, да не успел, видать, спугнули… И за что только их, Господи?
– Вот именно, за что? – тихо повторил Митрий.
Немного постояв у гроба, друзья вышли на улицу.
– Надо бы расспросить – кто чего видел? – Митрий, вздохнув, отвязал коня от старой березы с заиндевевшими серебристыми ветками.
– Обязательно расспросим, – кивнул Иван. – Только не сейчас, чуть позже.
– Ко второму, Антипу, поедем?
– Стоит ли? – Иван покачал головой. – Ты, Митька, спрашивал – за что их? Думаю, ни за что. Просто так, на всякий случай.
– Значит, кто‑то про них прознал! – воскликнул Митрий. – И этот кто‑то имеет прямое отношение к ошкую, или, как его здесь прозвали, Чертольскому упырю!
Иван согласно кивнул и тронул поводья коня:
– Поедем доложим. Опосля вернемся – допросим всех, кого сможем.
– Со Ртищевым еще бы посоветоваться. – Митрий погнал коня рядом. – Он обещал про ворожей да колдунов узнать.
– Посоветуемся, – вздохнул Иван. – Представляю, что нам «правое ухо царево» скажет!
В «приказной избе», как все по привычке называли каменные приказные палаты, недавно выстроенные по приказу царя Бориса, было непривычно тихо. Дьяки с подьячими, перешептываясь, шарились по углам, на крыльце о чем‑то негромко судачили пристава и писцы, и – такое впечатление – никто не работал!
Недоуменно переглянувшись, приятели вошли в родную горницу, где уже дожидался их Прохор, тоже какой‑то грустный, словно пришибленный из‑за угла пыльным мешком.
– Да что тут такое случилось? – с порога спросил Митрий. – Нешто Самозванец уже у кремлевских стен?
– Ртищев умер, – негромко отозвался Прохор. – Я приехал, а там уж все собрались – домочадцы, слуги, доктора иноземцы.
– И что? – набросился на парня Иван. – Что доктора говорят?
– Легкие… – Прохор развел руками. – Какой‑то там «необратимый процесс»… Да сами знаете, кашлял Андрей Петрович в последнее время сильно.
– Эх, Андрей Петрович, не вовремя как…
Все трое, не сговариваясь, обернулись к висевшей в углу иконе и перекрестились:
– Царствие тебе небесное! Хороший был человек…
– Да уж… И нам помог много. Без него бы… А, что говорить, – Митрий махнул рукой и угрюмо уселся за стол. – Надо бы подсобить домочадцам‑то его с похоронами.
– Поможем… Брат у него остался, Гермоген. Говорят, художник… Как думаешь, отпустит Семен Никитич?
– Не отпустит, так сами уйдем.
– Тоже верно…
И все трое разом вздрогнули от чьих‑то тяжелых шагов. Резко распахнулась дверь… Да‑а, верно говорится – помяни черта, он объявится! На пороге стоял Семен Никитич Годунов. Любил вот так вот появляться, внезапно – не корми хлебом. В этот раз, правда, смущением захваченных врасплох подчиненных наслаждаться не стал. Сняв высокую горлатную шапку, перекрестился и тяжело уселся на лавку:
– Скорблю! Скорблю вместе с вами… земля пухом Ондрею Петровичу, знающий был человек… Ох‑хо‑хо… Токмо вот о здоровьишке своем не заботился. Сколь раз говорил ему – сходи к бабкам, полечи кашель свой… Куда там! Вот и докашлялся.
– Семен Никитич! Мы б хотели с похоронами помочь…
– Без вас помогут, – отмахнулся боярин. – Для вас иное задание есть, важнейшее.
– Ошкуя ловить?
– Да пес с ним пока, с ошкуем. Поймаем, никуда не денется. – Годунов ухмыльнулся и сузил глаза. – Покойничек Ртищев сказывал – вы важные бумаги прошлолетось добыли… Вот со списками с них и поедете в самозванский лагерь!
– Куда?!
Парни изумленно вытаращили глаза на боярина. Вот уж ошарашил так ошарашил!
– Поедете, – невозмутимо продолжал Годунов. – Скажетесь, будто беглые… Найдете сомневающихся, им бумаги те покажете, чтоб знали, каков самозванец «царь»! Но – то не главное…
– А что главное? – пришел в себя Иван. – Самозванца убить?
– Зачем убить? – Боярин захохотал, затряс окладистой бородою. – Убить кому, чай, и без вас найдутся. Вы же список с самозванных грамот ему, Димитрию лживому, и покажете. Пущай на свои же словеса посмотрит! Пущай знает, что подлинники – у нас! Понимаю, что опасное дело и трудное… Потому вас и посылаю – Ртищев уж больно вас нахваливал, да и сам вижу – работники вы умелые. К тому же больше уж и верить некому.
Вздохнув, Семен Никитич осенил ребят крестным знамением:
– Идите, готовьтесь. Завтра поутру и выедете под видом монахов‑паломников. А начет похорон не сомневайтесь, поможем!
Кивнув на прощанье, боярин вышел, оставив парней наедине с их мыслями, потом вдруг вернулся, заглянул в дверь:
– Да, я там сказал, чтоб все ваши распоряжения севечер все приказные сполняли. Ну, мало ли там, лошади понадобятся или деньги, да еще что‑нибудь. Ежели людищи какие надобны – до Серпухова хотя б проводят. Только стрельцов не дам, обходитеся уж приставами.
Высказавшись, Годунов ушел, на этот раз окончательно.
Парни переглянулись.
– Ну что? – тихо промолвил Митрий. – Получили заданьице? Не думаю, что мы после него обратно вернемся.
– Типун тебе на язык! – выругался Иван. – Хотя, наверное, ты и прав. Ничего, за Родину умереть не страшно – на то мы и служилые люди. Василиску только жалко… – Юноша тяжко вздохнул.
Митька угрюмо кивнул:
– Вот именно.
– Да что вы себя раньше времени хороните! – вдруг возмутился Прохор. – Один вздыхает, другой… Совсем очумели?!
Иван расхохотался:
– А ведь ты, Проша, верно сказал! Чего уж раньше времени‑то… На чужбине‑то и труднее бывало, а тут все же своя сторона. Выберемся, не впервой, верно, Митька?
– Твои бы слова да Богу в уши. Давайте‑ка лучше прикинем, что нам в пути понадобится.
Прикидывали не долго, составив список, оставили дежурному дьяку, а сами поехали домой – выспаться, попрощаться.
– Может, сначала к Ртищеву заедем? – вдруг предложил Митька. – Посмотрим хоть на него в последний раз.
– Заедем… – Погруженный в какие‑то свои мысли Иван кивнул и попросил: – Вот что, парни, вы меня у Китай‑города подождите, а я сейчас… забыл кое‑что…
– Ладно, подождем. Смотри только, недолго.
– Не, долго не буду.
Завернув за угол, Иван спешился и, привязав лошадь, зашагал к приказному узилищу. Дежуривший в небольшой каморке пристав, узнав дворянина московского, вытянулся:
– Что угодно, милостивый государь?
– Михайло, Пахомова сына, выдай‑ко на допрос.
– Ну, это мы запросто. – Пристав взял в руку перо. – Сейчас вот, запишу в книгу… С сопровождением выдавать?
– Нет, – хохотнул Иван. – Уж как‑нибудь сам справлюсь.
Пристав загремел ключами и громко позвал стражей. Через некоторое время из узилища привели закованного в цепи узника.
Увидев Ивана, Михайло посмотрел на него и презрительно сплюнул на пол.
– Поплюйся еще тут, поплюйся! – возмутился пристав. – По возвращении, ужо, будешь все полы мыть.
Иван вывел Михайлу на улицу.
– Небось, в пыточную ведешь? – осклабясь, осведомился тот.
– Нет, – юноша покачал головой. – Просто исправляю ошибку.
– Какую еще ошибку? – удивился узник.
Иван улыбнулся:
– Свою. Здесь вон сворачивай, к кузне…
Приказной кузнец ловко освободил Михайлу от оков.
– Ну… – Выйдя наружу, узник растер запястья. – И что теперь? Не боишься, что убегу?
– Беги, – ухмыльнулся Иван. – Для того и вызвал. Выберешься – Бог даст, ну а не выберешься – твоя вина.
Отвернувшись, он быстро зашагал к лошади. Вскочив в седло, обернулся – Михайлы нигде не было. Ну и слава Богу…
Позвал знакомого писца, наклонился:
– Беги в узилище, скажешь приставу – сбег узник Михайло Пахомов Ивана Леонтьева сына виною.
Нагнав у Китай‑города друзей, Иван вместе с ними поехал на Скородом, в усадьбу Андрей Петровича Ртищева…
Ранним утром друзей провожал сам Семен Никитич Годунов. Боярин лично вручил списки с грамот, из коих ясно следовало, что Самозванец никакой не Дмитрий, и благословил принесенным с собой образом:
– Помоги вам Господь, парни.
Потом погрозил пальцем Ивану:
– За твое ротозейство ответишь, не думай… если, конечно, вернешься, – последнюю часть фразы Годунов произнес шепотом. Потом еще раз перекрестил переодетых монахами ребят и махнул рукой: – Езжайте с Богом!
Загремели медные колокольцы на запряженной в розвальни лошаденке. Миновав Москву‑реку, сани выбрались на Ордынку, проехали ворота, свернули и ходко понеслись по Серпуховской дорожке в Путивль – в стан Самозванца, вора, называющего себя чудесно спасшимся царевичем Дмитрием.

Глава 5
Монахи

…Борис прислал в Путивль трех монахов…
Р. Г. Скрынников. Россия в начале 16 века. Смута

Март – апрель 1605 г. Тула – Путивль

До Серпухова добрались быстро – на ямских лошадях по государевой надобности, – а уж дальше пошло потруднее: ямские на юг не ехали, опасались, и, как вдруг подумал Иван, опасались не только самозванца, но и царевых войск, ибо еще неизвестно было, кто там больше разбойничал. О том, что творили царевы воеводы в Комаричской волости, слухи ходили самые жуткие, временами напоминавшие правление Грозного царя Иоанна. За помощь самозванцу там побили всех, не щадя ни баб, ни стариков, ни младенцев, тем самым резко укрепив решимость путивлян до конца поддерживать лживого Дмитрия, вполне обоснованно опасаясь за свою участь. А вообще‑то, похоже, что не так уж и долго оставалось мятежничать самозванцу – войска царя Бориса и вооружены лучше, и численностью поболе.
Друзьям не повезло с погодой: небо плотно затянули низкие сизые тучи, нудно истекавшие то ли дождем, то ли мокрым снегом, так что полозья саней с трудом пробивали себе дорогу. С горем пополам добравшись до Тулы, переодетые монахами парни заночевали на небольшом постоялом дворе, располагавшемся на самой окраине, близ крепостных стен. Гарнизон нес службу расхлябисто: на постоялый двор то и дело захаживали сторожевые стрельцы, долго сидели, судачили промеж собой, пили пиво и квас. Речи в большинстве своем вели злые – жаловались на недоплату жалованья да на то, что в связи с тревожным положением начальство запретило заниматься мелкой торговлишкой и промыслами.
«Этак скоро все к Самозванцу подадутся!» – послушав разговоры стражников, подивился Иван и осторожно поинтересовался, каким образом лучше добраться… гм… хотя бы до Кром бедным монасям.
– До Кром? – ухмыльнулся один из стрельцов – длинный мосластый мужичага. – К самозванному царю собрались, иноки?
– Что ты, что ты, окстись! – перекрестясь, замахал руками Иван. – Паломники мы во Святую землю.
– Паломники… – угрюмо протянул стрелец. – Ну, за нас хоть во Святой земле помолитесь, паломники… А под Кромы третьего дня отряд царев вышел – на помощь воеводам Голицыным. Ежели поспешите – догоните.
– Благодарствую, – выйдя из‑за стола, Иван смиренно поклонился стрельцам и, еще раз осенив себя крестным знамением, пошел в людскую – будить своих.
Митрий уже поднялся и задумчиво смотрел в затянутое бычьим пузырем окно (что уж он там видел – Бог весть), а Прохор еще вовсю храпел, развалившись на широкой лавке и подложив под голову ветошь.
– Ну? – услыхав шаги, обернулся Митька.
Иван еле сдержал смех – парень и вправду сильно походил на монаха: смуглое худое лицо, длинные темно‑русые пряди, только вот глаза смотрели вовсе не благостно.
– Стрельцы сказали – третьего дня отряд государев под Кромы отправился. Нам бы к ним пристать – все от разбойных людишек спасение.
– Третьего дня, говоришь? – Митрий почесал голову. – А догоним?
– Догоним, – засмеялся Иван. – Сам знаешь, как войска ходят – нога за ногу цепляется. Там постоят, тут пограбят, а где и девкам подолы задерут.
Разбудив Прохора, так порешили: идти за войском немедля. Расплатились за ночлег, попили поданного хозяином постоялого двора молока да, помолясь, вышли.
Серая, хорошо утоптанная дорога вилась меж заснеженных холмов, покрытых смешанным лесом, кое‑где виднелись соломенные крыши деревенских изб. Кому принадлежали деревни, парни не знали, вовсе и не интересно это им было, гораздо больше интересовало другое – где бы переночевать, перекусить, обогреться?
В полдень остановились у леса, на опушке с черными следами кострищ. Развели костерок, натаяли в котелке снегу, разболтали муку с вяленым мясом. Не сказать, чтоб шибко наваристая получилась «болтушка», но ничего, есть можно. Приятели перекрестились и, присев на обрубки деревьев, достали ложки.
Оглушительный звук выстрела вдруг разорвал тишину. Насквозь прошибив котелок, пуля ударилась в старую, росшую рядом осину, в ней и застряла. Парни, не сговариваясь, кинулись в снег и поползли в разные стороны.
– Куда?! – ехидно осведомились из лесу… Нет, голоса уже звучали не в лесу, а здесь, рядом. Звучали с угрозой, неласково:
– А ну, подымайтеся, голуби! Монаси, мать ити.
Приказание тут же подкрепили делами – черная злая стрела, дрожа, вперилась в снег перед самым носом Ивана. Да уж, с такими аргументами не поспоришь. Что ж, поглядим, что за тати…
«Паломники» молча поднялись на ноги. Из леса на опушку уже вышли человек десять, а то и поболе, одетых довольно бедно – поношенные армячки, полушубки, овчины; на головах – треухи, а у кого и просто войлочные татарские шапки; только один – в сапогах, остальные – в лаптях с онучами либо в кожаных постолах‑поршнях. Тот, что в сапогах, – дюжий мужичага с растрепанной пегой бородищей и недобрым взглядом – держал в руках дешевую фитильную пищаль, фитиль, кстати, тлел, а курок был на взводе. Остальные никаких самопалов при себе не имели, зато почти у каждого торчал из‑за спины лук. Ни саблей, ни палашей Иван тоже не заметил, одни ножи, правда – увесистые, длинные… Ну, попали… Впрочем, не так уж и много этих разбойничков. И луки они зря убрали, зря. Самый опасный, конечно, тот, что с пищалью… Вот к нему и подойти, подобраться.
– Что ж вы творите, люди добрые? – раскинув в стороны руки, Иван шагнул к пищальнику. – Бедных монасей изобидели! Не по‑христиански то, не по‑христиански.
– Стоять! – качнув ружьем, жестко приказал главарь и, бросив взгляд на своих татей, жутко оскалился. – Я же сказал – луки не убирать!
– Так ить их всего трое, Крыжал!
Крыжал… Интересное имечко. Наверное, от польского слова «крыж» – крест. Они что, поляки? Нет, не похоже, да и откуда здесь взяться полякам? Хотя… Путивль и Кромы на так далеко, а самозванцу сильно помогают поляки. Целые отряды у него. Правда, говорят, то не короля Жигимонта рати, а бояр его. Чудно – бояре польские (магнаты называются) сами по себе войска держат и куда хошь отправляют. Чудно.
Разбойники между тем взяли всех троих в круг. Один – седобородый востроглазый дедок – подошел к атаману:
– И что с имя делать будем? Посейчас казним аль поведем в деревню?
Митька не выдержал:
– Да за что же вы нас казнить‑то собрались, ироды?
И, тут же получив прикладом пищали в бок, согнулся, замолк. Лишь тихонько прошептал:
– Сволочи.
– Молчать, псы! – Зыркнув глазами, главарь повернулся к деду. – Конечно, в деревню поведем, нешто мы тати какие? Там и судить будем.
– А судить дьяки должны! – негромко заметил Иван. – И вообще – долгое это дело.
– Ничо, – Крыжал ухмыльнулся и угрожающе повел пищалью. – Мы и сами сладим, не хуже дьяков.
Связав пленникам руки, разбойники повели их в лес. Шли недолго, может, версты две, много – три, пока за черными ветвями деревьев не показалась деревня, вернее, большое – в десяток дворов – село. Идущих уже заметили – к татям со всех ног бежали мальчишки.
– Пымали, дяденька Крыжал?! Пымали?! – радостно кричали они.
Некоторые остались идти с татями, а иные с криками унеслись в деревню:
– Радостно! Радостно! Наши разбойных монасей ведут!
На крик сбежался весь сельский люд – старики, женщины, дети. Все громко орали, дети кидали в пленников снег и палки.
– Вот аспиды! – Прохор погрозил ребятишкам. – Ужо, прокляну!
– Этих пока в пелевню, – оглянувшись, распорядился Крыжал и направился в богатую избу с четырехскатной – вальмовой – крышей, крытой серебристо блестевшей дранкой. Собственно, эта изба, пожалуй, единственная во всем селении, заслуживала названия дома, все прочие избенки казались просто полуземлянками – маленькие, черные, курные, не избы – берлоги медвежьи, лишь сквозь узкие волоковые оконца вьется синий угарный дымок. И как в такой избе вообще жить‑то можно? Жуткая нищета, одно слово.
Пелевня – сколоченный из толстых досок сарай для мякины и соломы – оказалась довольно просторной, правда, чуть покосившейся от времени и налипшего на крышу снега. На земляном замерзшем полу там и сям виднелись остатки соломы, а в общем‑то сарай был пуст.
– Ну, – едва затворилась дверь, вскинул глаза Митрий. – Что делать будем?
Прохор усмехнулся:
– Ну, ясно что – выбираться надо. Мужики‑то про какой‑то суд говорили. Интересно.
– Интересно ему, – Митька хмыкнул. – Как бы нам весь этот интерес боком не вышел. Ты‑то что молчишь, Иване?
– Думаю, – усмехнулся в ответ московский дворянин. – Прохор, ты, чай, не разучился кулаками махать?
– Не разучился. А что?
– Да есть одна задумка.

Много времени не прошло, когда пленников вывели из пелевни. Тот самый седобородый дедок в окружении четырех парней с рогатинами ухмыльнулся и показал на избу с вальмовой крышей:
– Шлепайте!
Опустив головы, лжемонахи молча подчинились, не выказывая никаких попыток к сопротивлению. Поднявшись на высокое крыльцо, вошли в просторные сени, затем в горницу, где за длинным столом уже сидело человек пять во главе с буйнобородым Крыжалом. Обернувшись, Иван быстро повел глазами – окромя этих пятерых, из которых трое были явными стариками, в горнице наблюдались лишь две молодицы, скромно сидевшие в уголке у двери. Славно, ай, славно! Дверь толстая, сходу не вышибешь, и, главное, запор имеется – мощный такой крюк…
Иван насмешливо поклонился и, повернув голову, кивнул:
– Давай, Проша.
Р‑раз! – рванулись заранее ослабленные веревки, те, что стягивали руки.
Два! – Митька бросился к двери, захлопнул, заложил крюком.
Три! – Прохор прыгнул на стол, ударил – оп, оп! Крайние, сидевшие на лавке парни влипли в стенки, деды, тряся бородами, полезли под стол. А главный… Главный потянулся к висевшей на стене пищали… Но не успел – Иван уже приставил к его шее выхваченный у кого‑то из парней нож:
– Вот теперь поговорим.
– Ах вы ж, упыри…
– Ты не дергайся, – ласково предупредил Иван. – Не то, не ровен час, соскользнет ножичек…
Снаружи попытались отворить дверь – пока безрезультатно. Дверь‑то была внутренней и, по новой, принятой в богатых домах моде, открывалась наружу – не вышибешь!
– А ну, вылезайте! – заглянув под стол, приказал дедам Митрий. – Садитесь вон, в уголок, поговорим. Пошто это вы тут казенных людей забижаете? Али же предались самозванцу?!
– Окстись, милостивец! – задребезжал один из дедов. – Мы завсегда царю‑батюшке преданы.
– Вижу я, как вы преданы…
В этот момент главарь все ж таки дернулся – Иван не стал его резать, хоть, наверное, и надо было бы. Дернулся, нырнул под стол, выскочил и, оттолкнув Митьку, бросился к двери…
И получил хороший удар в скулу – Прохор‑то не дремал!
Главарь оказался дюжим, с ног не упал, лишь замотал головой, словно оглушенный бык. А Прохор вновь замахнулся… Иван сдернул со стены пищаль…
– А ну, к стене все! – вдруг громко крикнула одна из девок, выдернув из‑под шушуна увесистый кавалерийский пистоль с изящным колесцовым замком. И где только взяла такой? – Ну? Я кому сказала!
Девчонка повела пистолем, и все трое – Прохор, Иван и Митрий – вынужденно подчинились. Глаза у девицы были бешеными – пальнула бы запросто. Глупо так погибать, ни за что, просто так. Впрочем, другого выхода, кажется, не было…
– Митька, я валюсь девке в ноги, ты – прыгай и выбивай пистолет, – шепнул Иван. – Прохор – на тебе главный.
– Ну, упыри, – главарь зло ощерился, – ужо теперь посчитаемся.
Иван приготовился к рывку…
– Стой, Крыжал! – Девчонка неожиданно опустила пистоль. – Это не те!

Утром запорошило, пошел мелкий снег, и дед Митрофан, тот самый седобородый старик, что был с Крыжалом в лесу, стегнул лошадь:
– Н‑но!
Полозья саней весело поскрипывали по узкой лесной дорожке, с обеих сторон окруженной высокими раскидистыми деревьями, настоящей чащобой, впрочем, дед Митрофан не боялся заблудиться и знай нахлестывал свою неказистую, но выносливую лошаденку.
Трое друзей вольготно раскинулись на мягкой соломе. Иван с Прохором довольно щурились, а Митрий, страдальчески морщась, покачивал головой – вчера перепил‑таки перевару, уж больно настойчиво угощал староста Крыжал государевых людей, замазывал, так сказать, вину. Что поделать, для пущей достоверности Ивану пришлось разорвать голенище сапога да вытащить цареву подорожную грамоту, а потом еще ждать, когда найдут грамотного дьячка.
Получилось так, что местные крестьяне действительно обознались, что и было немудрено – незадолго перед появлением трех друзей какие‑то три монаха здорово накуролесили в селе, пользуясь тем, что мужики во главе со старостой отправились на охоту. Заняли главную избу, избили парнишку‑пономаря да изнасиловали племянницу старосты Глашку – ту самую девицу с пистолем. Пистоль‑то она уж опосля выпросила у Крыжала, хотя – раньше надо было. С собой монахи‑насильники прихватили лошадей и припасы, чем здорово подкосили все деревенское хозяйство. У каждого монаха, между прочим, имелась при себе и пищаль, и сабля; исходя из всего услышанного, приятели предположили, что эти отморозки такие же монахи, как и они сами – сиречь, лживые. Разобравшись таким образом с непонятками, парни обещали старосте не давать ходу обидам и расстались с миром, выпросив напоследок лошадь с санями и возчика – «довезти хоть до куда‑нибудь». Вот дед Митрофан и вез, исполняя наказ старосты. Далеко, правда, не завез, выпустил у большака – все же срезали верст пятнадцать. Слез с саней, поклонился:
– Не поминайте лихом, робяты!
Парни улыбнулись:
– Счастливо!
И пошли дальше пехом, как и раньше. По обеим сторонам большака – шляха – тянулись все те же холмы, леса, перелески. Кое‑где попадались поля, и чем дальше, тем больше, только вот засеянные они или брошенные, никак было не определить – снег. Дорога выглядела большей частью пустынной, лишь иногда попадались одиночные всадники, при виде «монахов» обычно прятавшиеся в лесу, из чего Иван заключил, что всадники эти – воры, направляющиеся в войска самозванца.
– Так мы и сами туда направляемся! – выслушав Ивана, с усмешкой заметил Митрий.
Иван тоже посмеялся – кто бы спорил?
– Что‑то дорожка уж больно безлюдная, – пристально вглядываясь вперед, высказал опасение Прохор. – И деревень никаких по сторонам нет, кругом одни леса да косогоры. Не заплутать бы!
Впереди, за снежной пеленой вдруг показалось бревенчатое строение с высокой шатровой крышей, украшенной большим деревянным крестом, – часовня. Друзья переглянулись и прибавили шагу. Около часовни стояли сани, запряженные пегой лошадью, настолько худой, что под кожей ясно угадывались ребра.
Сняв шапки, парни вошли в часовню, где уже молились два светлоголовых отрока – по виду, крестьянские дети. Молились горячо, истово, и уже намеревавшиеся спросить дорогу приятели не стали им мешать, тихонько выйдя на улицу.
– Да подождем, – надев шапку, кивнул Митрий. – Пущай робята помолятся, выйдут – спросим.
Отроки молились долго, друзьям уже надоело ждать, но все не уходили, ждали – а вдруг и впрямь заплутали? Эвон, снежина‑то – так и валит! Вдруг да повертку какую‑нибудь пропустили или, наоборот, свернули не туда? По этакой‑то дурацкой погоде все может быть.
Наконец отроки вышли.
– Эй, парни! – Трое друзей быстро направились к ним.
Завидев монахов, мальчишки вдруг со всех ног бросились прочь, к лесу, – и стоило немалых трудов их поймать.
– Да что ж вы бегаете‑то? – неся обоих за шкирки, словно котят, недоумевал Прохор. – Надо же, и лошаденку свою бросили, и сани… Что, не надобны?
Пойманные молчали, а Иван покачал головой:
– Отпусти их, Прохор.
Едва бывший молотобоец поставил ребят на ноги, те повалились на колени в снег:
– Не убивайте за‑ради Господа! Все отдадим, все, что хотите, сполним, токмо не мучьте!
– Та‑а‑ак, – протянул Иван. – А ну, поднимите‑ка глаза, парни! Смелей, смелей… Теперь скажите‑ка, с чего это вы взяли, что мы обязательно будем вас убивать и мучить? Что, у нас других дел нет? Или так на людоедов похожи? Ну? Что молчите? Отвечайте же!
Младшенький отрок заплакал, старший же вскинул глаза:
– Отпустите‑е‑е…
– Да отпустим! Вот те крест, отпустим! Сперва скажи: пошто нас за татей приняли? Ой, только не реви… На вот тебе монету. Бери, бери, не сомневайся – «пуло московское»!
Парнишка осторожно взял в руку маленькую медную монетку, не такую, конечно, маленькую, как «мортка» или «полпирога», но все ж не очень большую.
– Ну? – прикрикнул на него Иван. – Теперь говори, сделай милость!
– Монаси зловредные на большаке объявились, – шмыгнув носом, поведал мальчишка. – С пищалями, с саблями… Всех, кого ни встретят, направо‑налево секут, грабят.
– Так уж и всех? – усомнился Митрий.
– Ну, не всех… С кем сладят.
– Чудны дела твои, Господи! – покачав головой, Иван посмотрел на своих спутников. – Что скажете? Не первый раз уж мы про этих монасей слышим!
– Гнусы они, а не монаси, – пробурчал Прохор. – Ух, попались бы мне…
Митрий покачал головой:
– Это плохо, что они впереди едут. Не впервой уж нас за них принимают… Эй, парень, их, монасей тех гнусных, тоже трое?
– Говорят, трое.
– Как и нас… Не было б нам с того худу! А ну, как где вилами встретят?
– И что ты предлагаешь? – поинтересовался Иван.
– Хорошо б нам их обогнать, – улыбнулся Митька. – Спросим вон робят, где можно путь срезать. Вон и сани у них есть с лошадью, довезут – заплатим. Заплатим, заплатим, не сомневайтесь.
Отроки разом моргнули:
– Ин, ладно. Покажем, где срезать. А вы куда идете‑то?
– Да в Кромы.
– В Кромы? – Старший парнишка почесал затылок. – Есть тут одна дорожка, по ручью. Все по Орловскому шляху ездят, там вроде и ближе, но дорога хуже, а по ручью – куда веселей будет.
– Ну, так ведите, парни! – Иван засмеялся. – Вот вам алтын, покажете, где ручей. Лошаденка‑то выдержит нас?
– Да выдержит! – Старшенький отрок живо зажал монету в ладони. – Выносливая.

К Путивлю вышли засветло, успели‑таки до вечерни. Высокие деревянные стены с угловатыми башнями, заснеженный, местами превращенный в ледяную горку вал, ворота, невдалече широкая река – Сейм.
– Ну, что дальше? – Иван обернулся к друзьям. – В город?
– В город, куда же еще‑то? А уж там сообразим, что делать.
Соображать, впрочем, не пришлось: от городских ворот навстречу путникам уже неслись конники в коротких польских кафтанах, в блестящих шишаках, с саблями.
– Кто такие? – осадив коня, грозно поинтересовался какой‑то усатый воин.
– Паломники мы, – разом поклонились все трое. – Монаси, нешто не видишь?
– Ах, монаси, – ухмыльнулся усач. – Тогда милости прошу. Эй, парни, – он махнул рукой. – Проводите.
Так они и вошли в Путивль – с эскортом вооруженных всадников, – что, наверное, смотрелось немного нелепо: всадники и монахи. Миновали ворота со сторожевыми башнями и оказались на широкой площади среди множества вооруженных людей – казаков, пищальников, польских гусар с чудными гусиными перьями на длинных железных полозьях. Гусар, впрочем, было мало.
– Прошу! – спешившись, усач гостеприимно кивнул на большую избу, из‑за множества военных больше напоминавшую кордегардию.
– Ой, не нравится что‑то мне такое гостеприимство, – наклонившись к Ивану, прошептал Митрий. – Как бы и здесь нас за других не приняли. Говорил – надо было переодеться.
– Ага, а одежку где взять? Украсть или кого ограбить?
– Эй, хватит пререкаться! – начальственно распорядился усатый. Кто‑то из воинов назвал его на иноземный манер: «господин ротмистр». – Заходите, милости просим.
Парни поднялись на крыльцо. Часовой в блестящей кирасе услужливо распахнул дверь. Вошли… Низкая притолочина, просторная горница с изразцовой печью, в горнице, за столом и на лавках – воинские люди в коротких польских кафтанах, с пистолями, палашами, саблями.
– Вот, привел, – усатый ротмистр показал рукой на парней и, обернувшись, спросил: – Оружья какого при себе нет ли?
– Нет… Так, ножики – мясо порезать.
Ротмистр повернулся к своим:
– Обыщите их!
– Э, – запротестовал Иван. – Зачем же обыскивать? Хоть скажите, зачем? А то шли мы шли по своим делам, и нате вам – обыск!
– Обыск для того, что сам государь Дмитрий Иоаннович, возможно, на вас посмотреть захочет! – важно пояснил усач.
– Дмитрий Иоаннович?! – непроизвольно ахнул Иван. – Государь?
– Вот именно!
Дождавшись, пока воины тщательно обыскали прибывших, ротмистр приказал отвести их в небольшую комнатушку – чулан с ма‑аленьким – в ладошку – оконцем и тяжелой дубовой дверью.
– Посидите покудова тут, – усмехнувшись, пояснил он и, обернувшись, громко приказал: – Кабакин, скачи на государев двор. Доложишь – поймали троих монахов. Тех самых, о ком писано…
– Что?! – дернулся было Иван.
Со стуком захлопнулась дверь.

Глава 6
Самозванец

…В Путивль явились три монаха, подосланные Годуновым.
Р. Г. Скрынников. Самозванцы в России в начале XVII века

Март 1605 г. Путивль

– Какие еще монахи? – Усатый ротмистр угрюмо посмотрел на вестового.
– Не могу знать, господин ротмистр! – вытянулся тот. – Сказано – известить.
– Ну, так извещай, что стоишь? – Усач раздраженно хватанул кулаком по столу, да так, что подпрыгнула яшмовая чернильница, а приведенный для разговора Иван (сам напросился) хмыкнул.
– Осмелюсь доложить, господин ротмистр, люди Дворжецкого поймали трех монасей, у коих нашли подметные грамоты – дескать, Дмитрий‑царевич не царевич вовсе, а беглый монах Гришка Отрепьев!
Доложив, вестовой замолк, почтительно наклонив голову. Был он в широких казацких штанах‑шароварах и в польском кунтуше, темно‑зеленом, с желтой шнуровкою. С пояса свисала до самой земли увесистая турецкая сабля.
– Да‑а, – задумчиво протянул ротмистр. – Значит, и Дворжецкий монахов словил? И тоже трех, – он сумрачно взглянул на Ивана. – Которые же из них лазутчики?
– Они, – юноша усмехнулся. – Которых поляк этот поймал… Дворжецкий.
Ротмистр нервно потеребил ус:
– Ага, так я тебе и поверил. Пытать вас троих велю, вот что! А ты что уши развесил? – усач накинулся на вестового. – Все доложил?
– Все.
– Тогда чего стоишь?
Еще раз вытянувшись, вестовой поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь губной избы, где с удобством расположился усатый ротмистр вместе с подчиненными ему воинскими людьми. На стене, прямо над головой ротмистра, висела подзорная труба, выкрашенная черной краской. Наверное, затем, чтобы следить, как выполняют распоряжения подчиненные.
– Хм, интересно, – покачал головой Иван. – Зачем тебе нас пытать, коли ты еще ничего не спрашивал? Может, мы и так тебе все расскажем, безо всяких пыток.
– Ага, – ротмистр недоверчиво хохотнул и махнул рукой. – Давай, рассказывай, коль не шутишь.
– Спрашивай, – улыбнулся пленник.
– Надо говорить: «Спрашивай, господин ротмистр», – наставительно поправил его усач. – У нас тут не шайка какая‑нибудь, а истинного царевича Дмитрия войско! Это что? – Он показал юноше лежавшие на столе бумаги – обличающие самозванца грамоты, вытащенные из голенищ Ивановых сапог.
Насколько московский дворянин помнил, грамоты были написаны по‑польски и – немного – по‑латыни. Латыни ротмистр наверняка не ведал, а вот польский вполне мог знать, да и так мог позвать кого‑нибудь прочитать – в войске самозванца хватало поляков.
– Это – важные бумаги, врученные мне самим царевичем Дмитрием, – приосанившись, важно молвил Иван. – Посмотри, там, внизу – его подпись на латинице – «ин ператор Демеустри», что значит – «царевич Димитрий». Мало того, господин ротмистр, что ты схватил преданных царевичу людей – нас, – так еще и посадил под арест, мало того – намеревался пытать! Хорошо хоть меня решил выслушать – иначе б дорого тебе это все обошлось!
– Болтай, болтай… да знай меру.
Было хорошо видно, что слова пленника заставили ротмистра задуматься, на что и рассчитывал Иван. Плохо, когда рубят с плеча, а вот когда начинают думать, тут же появляются и всякого рода сомнения.
– Не веришь мне, поинтересуйся у самого царевича! – нагло заявил пленник. – Можешь даже нас к нему отвести, только не забудь развязать руки: Дмитрий Иоаннович терпеть не может, когда вяжут его верных слуг! Живо разжалует из ротмистров в простые пищальники. Впрочем, может быть, и не разжалует – зла‑то ты нам не причинил, по крайней мере пока. А что посадил под замок – так то от неусыпного бдения, качества весьма похвального на воинской службе.
– Вот именно, – негромко произнес усатый. Похоже, он теперь не знал, как себя вести с пленниками… Сомневался!
– Вот что, – наконец решился ротмистр. – Сделаю, как ты просишь – сообщу о вас царевичу, и грамоты все ему передам…
– Ага, – с усмешкой заметил Иван. – То‑то он и обрадуется, что его людей под замком держат. Ой, попадешь под горячую руку, господин ротмистр! Пойми – я ведь тебе зла не желаю, наоборот, доложу государю о должной твоей преданности и решительности… Зовут как?
– Кого? – опешил ротмистр.
Пленник расхохотался:
– Ну, не меня же! Имя свое скажи – о ком мне докладывать.
– Э… Афанасий Поддубский.
– Ну, Афанасий, что ж поделать, если со лжемонахами повезло Дворжецкому, а не тебе, так ты что ж, за усердие свое наград не достоин? Конечно, достоин! Обязательно доложу государю о столь усердном воине.
Ротмистр почтительно улыбнулся:
– Прямо сейчас желаете предстать перед очами царевича?
– Как скажешь, господин ротмистр, как скажешь.
– Собирайтесь! – Афанасий решительно подкрутил усы. – Сейчас велю вас развязать и…
– Да, вымыться бы хорошо, – попросил Иван. – Неудобно в грязном виде перед государем предстать.
– Помыться? – Ротмистр задумчиво поскреб затылок. – Сегодня у нас что? Понедельник?
– Да вроде бы…
– Значит, вчера наши баню топили… вода еще должна бы остаться. Федька! – выглянув в дверь, позвал Афанасий. – Беги в баню, проверь – осталась ли вода? Смотри, живо мне, одна нога здесь, другая там.

Сработала! Та дикая чушь, которую нес Иван незадачливому усатому ротмистру, сработала! Сказать по правде, парни и не надеялись, просто решили хоть что‑нибудь делать – не очень‑то хотелось сходу попасть на дыбу, а именно к этому все и шло. И вот – получилось! Что дальше – об этом пока не думали, главное сейчас было – обрести хоть какую‑то свободу, выбраться из‑под замка, а там… там снова нужно было бы соображать.
В бане было довольно тепло после вчерашней топки, в обложенном камнями чане плескалась вода, в маленькое волоковое оконце бил яркий солнечный свет, а в предбаннике сидел Федька с заряженной пищалью, посланный предусмотрительным ротмистром якобы в целях защиты «верных государевых слуг» от злохитрых татей и прочей нечисти, коих в «любом граде полно», по утверждению того же ротмистра.
– И что теперь? – осмотревшись, шепотом спросил Прохор.
– Митька, – Иван оглянулся на парня. – Ты у нас ростом и комплекцией схож с этим Федькой. Да и мастью – у того тоже волос темный.
– Угу, – понятливо кивнул Митрий. – Значит, переодеваюсь да бегу доставать мирскую одежку… времени у меня сколько будет?
– Немного. Вряд ли и до полудня.
– Тогда чего ж мы мешкаем?
– Ну, готовься к любимому делу, Проша!
Отворив дверь, Иван позвал Федьку:
– Феденька, глянь‑ка, вроде б чан протекает… Так и было – не скажите потом, что мы.
– Где протекает? – Часовой осторожно заглянул в дверь.
Бах!
Прохор уложил его быстрым ударом в скулу. Дешево и сердито! С парня тут же стащили одежку – кунтуш с шароварами, сапоги и баранью казацкую шапку да, связав руки, затащили под лавку.
– Осторожней! – Иван придержал бросившегося было к выходу Митьку. – Снаружи вполне может быть и второй часовой. Глянь‑ко…
Митрий, чуть приоткрыв дверь, посмотрел в щель. Так и есть… Около бани, на улице, тоже прохаживался пищальник.
– Прохор, опять тебе развлечение. Митька, зови!
– Э‑гей! – закричал в щель Митрий. – Подь‑ка сюда… То я, Федька.
– Чего тебе?
– Да тут баклажка с вином осталась.
– С вином? Вот, славно! Молодец, что позвал… – Войдя в темный предбанник, часовой прислонил пищаль к стенке. – Ну, наливай!
– Держи!
Прохор махнул кулаком, и несчастный воин тихонько сполз вниз по стеночке.
– Вот и славно, – потер руки Иван. – Еще одежонка… Митька – бери пищаль и на улицу, мало ли, ротмистр в подзорную трубу смотрит? Есть у него такая штука, в избе на стенке висит.
Митрий послушно взвалил на плечо тяжелое ружье и вышел на улицу, стараясь не поворачиваться лицом к сторожевой башне. Мало ли. Быстро переодевшись, выбрался из бани Иван. Прохора, подумав, решили так и оставить в рясе – слишком уж дорого было время.

Ротмистр Афанасий Поддубский оказался не лыком шит! Разглядев в подзорную трубу подозрительное шевеленье у бани, живо выслал отрядец в полтора десятка человек. Иван заметил их первым, когда до людных улиц оставалось не так уж и много – всего‑то пересечь пустошь. Но погоня было конной, поднимая снежные брызги, всадники пустили лошадей в намет, и беглецы со всей отчетливостью осознали, что не успеют.
Иван вытащил саблю, пожалев, что оставил в бане пищаль – слишком уж громоздкое было ружье.
– Эвон, овражек! – показал рукой вперед Митька. – Рванем?!
Рванули. Уж туда‑то должны были успеть, и преследователи, поняв это, погнали галопом. Да, по дну оврага можно было уйти в огороды, к улицам, и там затеряться, растворясь среди местных жителей. Тем более что ротмистр Поддубский разгадал намерение беглецов слишком поздно.
Позади, проваливаясь в снег – ага, вышли все же в сугробы! – свистели и размахивали саблями спешившиеся всадники, впереди маячило заснеженное устье оврага, до которого оставалось саженей двадцать… десять… пять…
Оп! Нырнули. Саблю в ножны, чтоб не мешала бежать…
Вытянув руки вперед, Иван съехал на животе вниз, вслед за друзьями. Ударила в нос холодная снежная пыль, какие‑то высохшие колючки в кровь расцарапали щеки; прокатившись, сколько мог, юноша поднялся на ноги, побежал… увидев, как бегущие впереди Митька и Прохор вдруг остановились, попятились, углядев впереди четырех вооруженных всадников. Нет, не тех, что остались наверху, те просто не успели бы сюда так быстро добраться. Маловероятно, чтобы была засада…
Тем не менее всадники повернули коней наперерез беглецам. Один из них скакал быстрее других. Иван выхватил саблю… Оно, конечно, пеший против конного долго не выдюжит… Юноша воткнул саблю в снег и развел в стороны руки:
– Чего это вы на честных людей бросаетесь?
– А вы чего по овражинам носитесь? – осадив коня, поинтересовался всадник – молодой светловолосый парнишка в стеганом бумажном панцире‑тегиляе с высоким стоячим воротом и в войлочном колпаке.
– Слушай‑ка, – Иван широко улыбнулся и сделал пару шагов вперед. – Ты, случаем, не из людей Дворжецкого?
– Не‑а, я из…
Рывок за пояс – и парень кувырком полетел в сугроб, не помогли и стремена, слишком уж широки оказались. Птицей взлетев в седло, Иван обернулся, увидев кружащих вокруг Прохора с Митькой всадников. Всего‑то трех! Дав стремена коню, нагнулся, подхватив саблю, страшное оружие в умелых руках, куда убойнее, нежели шпага или даже палаш.
– Эгей! – подлетев, Иван нанес удар первым.
Конечно же, вражина – дворянин или боярский сын в тегиляе – удар тут же парировал, но не сказать, чтоб уж очень умело. Правда, силен был детинушка, ничего не скажешь… Иван на это и рассчитывал, закружил рядом, нанося удары градом…
Удар! Искры! Удар!
Холодные злые глаза из‑под шапки. Рыжие усы, бородка… Боже, как жутко пахнет чесноком!
Еще удар!
А теперь, не давая опомниться, саблю – плашмя. Пусть отобьет со всей дури…
Противник так и сделал – и силу отбива ловко использовал Иван, как когда‑то учили. Вообще‑то сабля в таком случае должна была войти противнику в шею… Но дернулся конь, и удар соскользнул на луку седла. Ничего… Еще раз…
– Эй, хватит! – грозно приказали рядом. – Я сказал: хватит! Сабли в ножны – оба!
Соперник испуганно погнал коня в сторону. Иван скосил глаза – больно уж голос казался знакомым. Господи! Не может быть!
В толпе нарядно одетых всадников он неожиданно признал недавнего своего знакомца Михайлу Пахомова, которому сам же помог бежать! Михайла, правда, сейчас ничем не походил на того пьянчужку, которого помнил Иван… хотя нет, глаза по‑прежнему искрились весельем. А одежка‑то одежка – фу‑ты ну‑ты! Рейтарский полудоспех из стальных платин с блестящей кирасой, на голове сверкающий круглый шлем с накладными наушниками, в руках два пистоля!
Иван ухмыльнулся:
– Здорово, Михайла! Как сам?
Михайла, если и удивился, то не показал виду, лишь кивнул – привет, мол – да еще раз приказал убрать в ножны саблю.
– Надеюсь, никто не сделает ничего плохого мне и моим людям? – послушно исполнив приказанное, поинтересовался Иван, оглядываясь на маячивших позади приятелей.
– Кто эти люди? – подъехав ближе к Михайле, поинтересовался молодой парень, широкоплечий и, судя по всему, сильный, со смуглым, бритым по польской моде лицом с несколькими бородавками, но довольно приятным, даже можно сказать, красивым. Черненая кираса с узорчатым оплечьем и пластинчатыми набедренниками, надетая поверх короткого кафтана темно‑голубого бархата, алый плащ, небрежными складками свисающий с плеч на круп коня, у пояса – сабля в зеленых сафьяновых ножнах, голова не покрыта… какой‑то поляк‑рейтар почтительно держал в руках золоченый шлем с убирающимся наносником‑стрелою. Вообще, похоже, этот чем‑то вызывающий явную симпатию парень здесь был за главного.
– Это? – Михайло с усмешкою оглядел беглецов. – Это – мои давние московские друзья, без помощи которых я бы к тебе не выбрался, государь!
Государь?! Так вот оно что! Выходит, это и есть «ин ператор Демеустри» – Дмитрий‑самозванец, про которого на Москве шептались, что он – беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев. Ничего себе, монах! Очень даже уверенно держится.
– Ах, друзья? – хохотнул самозванец. – А вот, похоже, у ротмистра Поддубского имеется другое мнение. – Он показал рукою вперед – поистине, величественным жестом – на быстро приближавшегося и размахивавшего руками ротмистра.
– Государь! – Окончательно приблизившись, тот сделал попытку упасть на колени, но самозванец недовольно нахмурился, и Поддубский быстро вскочил на ноги, лишь глубоко поклонившись. Поклон, впрочем, тоже вызвал недовольство.
– Ладно тебе кланяться, – поморщился самозванец. – Знаешь ведь, что не люблю. Говори, что хотел.
– Эти расстриги, – ротмистр со злобою кивнул на ребят, – обманом выбрались из‑под стражи, оглушили моих людей и пытались бежать!
– Да они не пытались, – вдруг засмеялся… Дмитрий… да, пусть будет так – Дмитрий. Надо же его как‑то называть, ну не Гришкой же Отрепьевым, который, сказать по правде, был совсем другой человек. – Они не пытались, – отсмеявшись, повторил Дмитрий. – Они уже убежали бы, если б тут мы случайно не оказались. А, ротмистр? Проворонил?
Ротмистр повалился в снег:
– Не вели казнить, великий государь…
– Встань, я кому сказал?! – Самозванец нахмурился, впрочем, тут же вновь рассмеялся. – Знаю, знаю, Афанасий, ты мне верный служака. А грамоты, тобой посланные, я уже получил… – Он перевел взгляд на беглецов. – Значит, вот вы какие… монахи…
Скрестив руки на груди, Иван с вызовом посмотрел на самозванца, прикидывая, каким образом его можно захватить в заложники.
А самозванец, казалось, прочел его мысли!
– Во смотрит! – Дмитрий покачал головой. – Наверное, думает, как бы на меня напрыгнуть да ножичком… Михайла! – Он обернулся. – Это, кажется, твои знакомцы?
– Да, великий государь!
– Вот тебе их и поручу. Накормить, одеть, приглядеть. Вечером желаю с ними беседовать. Не сразу. По очереди.
Отдав приказание, самозванец поворотил коня и вместе со свитой поскакал в сторону воротной башни.
Вокруг беглецов остались лишь два отряда – ротмистра Поддубского и Михайлы.
– Ну что, господин ротмистр, поимел от царевича на орехи? – ухмыльнулся Михайла. – В общем так – приказ ты слышал, потому пленников я у тебя забираю.
Поддубский растопорщил усы:
– Баба с воза – кобыле легше! Забирай – твоя теперя забота.
И, обернувшись, подмигнул беглецам:
– Пока, робяты, не кашляйте!
Михайло проводил долгим взглядом ротмистра и его отряд, потом повернулся и жестом позвал пленников:
– Ну что, парни, идем. Велено вас накормить да одеть.
Иван гордо выпятил грудь:
– Предупреждаем, что мы присягали государю царю Борису Федоровичу и позорить себя бесчестием отнюдь не намерены!
– А, пустое, – звякнув доспехом, лениво отмахнулся Михайла. – Никто тут позорить вас не намерен. Извиняйте – не того вы полета птицы.
– Потому, возможно, и живы, – неожиданно улыбнулся Митрий. – Ты там что‑то говорил про еду?

Оказавшийся предателем – а как еще его назвать? – ну, пусть шпионом, лазутчиком, – Михайло Пахомов приказание «царевича» исполнил самым тщательным образом, строго‑настрого предупредив, что бежать им сейчас, по сути, некуда: весь Путивль был на стороне Дмитрия душой и сердцем. Жители Путивля силою удержали возле себя самозванца, когда в силу невзгод он лишь попытался уехать, понимали – в случае поражения от войск Бориса Годунова их ждет ужасная участь. Как в Комаричской волости, где не знающие жалости и христианского смирения войска Годунова мучили и убивали всех, от мала до велика, – кровь текла рекою. Путивляне, естественно, не хотели подобной участи для себя, а потому служили Дмитрию не за страх, а за совесть. Следует сказать, что и он пожаловал жителям города множество различных льгот.
– Так что, парни, в случае чего – вас здесь выдаст первая же попавшаяся собака или помойный кот, – весело пояснил Михайла. – С другой стороны, государь вас, похоже, жалует. Он любит авантюристов. Ну что, пошли обедать? Потом подкину вам одежонки…
Пообедали неплохо, пусть без особых изысков, но вполне сытно – овсяный кисель, ячменная каша, пироги с рыбой, налимья и стерляжья уха, печеные караси, сбитень. После сытного обеда пошли одеваться: Прохору досталась знатная смушковая бекеша, надев которую, он сразу стал выглядеть этаким ясновельможным паном, Митьке пришелся впору короткий черный кафтан с желтыми отворотами, а Ивану – кунтуш кровавого темно‑красного цвета с желтым шелковым кушаком и такими же тесемками‑завязками.
– О! – оглядев троицу, довольно ухмыльнулся Михайла. – Экие гарные хлопцы! Что ж, идите в горницу, можете отдохнуть, только крепко не спите, упаси вас Боже попасться на глаза государю днем с заспанной рожей. По разуменью царевича – днем только годуновские бездельники спят.
– Да ладно уж, не заснем, – уверил Прохор и, войдя в горницу, сразу же бросился на кровать – захрапел.
Дверь, кстати, снаружи заперли на засовец. Иван с Митрием первым делом подошли к окну. Знатное было оконце, вернее, оконца, их в горнице имелось два – оба большие, с верхним полукружьем и свинцовым переплетом да не со слюдой, а со стеклами.
– Переплетик‑то так себе, хлипенький, – проведя рукою по подоконнику, негромко заметил Иван. – В случае чего, запросто ногой вышибить можно.
– Зачем ногой? – Митрий с усмешкой кивнул на храпящего Прохора. – Есть у нас, кому вышибать.
Загремел засов, но в дверь вполне вежливо постучали:
– Можно?
– Нет, нельзя!
– Шутники… Ну, оно и правильно, – в горницу заглянул Пахомов. – Кто тут в вашей компании главный? Полагаю, ты, Иван? Пошли, государь тебя видеть желает!
– Что ж, – Иван одернул кунтуш и подмигнул Митьке. – Ну, не поминайте лихом!
– Идем, идем, – поторопил Михайла. – Государь ждать не любит.
Выйдя из избы, они, в сопровождении двух казаков с саблями и пистолями, миновали безлюдную площадь и оказались у ворот обширных хором, видимо раньше принадлежавших какому‑нибудь боярину или богатому купцу. Впрочем, очень может быть, этот самый боярин‑купец и посейчас там проживал, вполне довольный выпавшей честью принимать у себя столь высокого гостя, в царственном происхождении которого, похоже, здесь никто и не сомневался. Но Иван‑то знал, знал! Ведь те грамоты, спрятанные в монастыре Мон‑Сен‑Мишель, ведь они говорили ясно – никакой Дмитрий не царь. Самозванец! И как такому служить? Полнейшее бесчестие.

– Можно, государь? – приоткрыв дверь, поинтересовался Михайла.
– А, Пахомов! Ну, наконец‑то, явился, – засмеялись за дверью. – Ну, заходи, заходи.
Ничего себе – царевич! Вот этак по‑простецки – «заходи‑заходи». А как же дворцовый чин, субординация? Ну, да что взять с самозванца?
В обширной горнице, напротив большой, покрытой сине‑желтыми изразцами печи, за небольшим овальным столиком на резных стульях сидели трое и азартно резались в карты – игру, в порядочном московском обществе не принятую. Самозванец, в коротком кафтане темно‑голубого бархата с белым отложным воротником, чем‑то походил на подгулявшего польского шляхтича. Азартно бросая карты, он то и дело приговаривал:
– А мы – тузом! А мы трефами… А вот и козырь – что вы на это скажете, господин Лавицкий?
– Скажу, что вы, похоже, выигрываете, государь. – Лавицкий – хитроглазый малый с выбритым до синевы подбородком – принялся тасовать колоду. Третий – жизнерадостный кудрявый толстяк во французском, с разрезами, платье, – обернувшись, с любопытством оглядел Ивана. – Это вот он и есть, государь?
– Он, он, – захохотал самозванец. – Давно хотел с ним побеседовать, а вот вас, господа, извините, попрошу пока выйти.
– О, конечно, конечно, великий государь.
Иностранцы – поляки, кто ж еще‑то? – быстро покинули горницу.
– А ты чего ждешь, господин Пахомов? – Дмитрий вскинул глаза. – Я же сказал – хочу спокойно побеседовать… тет на тет, как говорят французы.
– Вы знаете французский, месье? – удивился Иван.
Самозванец снова расхохотался:
– Честно говоря, нет. Говорю по‑польски, немного – по‑немецки, ну и все, в общем‑то, – он чисто по‑детски развел руками. – Хотел было изучить латынь, да все нет времени… хотя, если по правде – просто‑напросто лень. Пахомов, ты еще здесь?
– Ухожу, великий государь.
– Пока не ушел, будь другом, принеси нам шахматы… Они там, у Сутупова должны быть, у господина нашего канцлера. Так ты уж спроси, скажи – мне ненадолго. И еще кое‑что попроси… ты знаешь.
– Спрошу, великий государь.
И опять Ивана задело – именует себя государем, а просит, не требует! Как такое может быть? Самозванец, ясно.
– Ну‑с, – Дмитрий потер руки и с любопытством оглядел юношу. – Садись, что стоишь… Вино пьешь?
– П‑пью.
– Ну, выпьем…
Вместо того чтобы позвать слуг, самозванец неожиданно встал и, подойдя к висевшему на стене небольшому шкафчику, достал оттуда изящный кувшин и два синих стеклянных бокала.
«А он, оказывается, совсем небольшого роста, – неожиданно подумал Иван. – Куда ниже меня… да, ниже… Правда, широк в груди и плечах, сильный… и лицо такое… брови дугой… наверное, нравится женщинам».
Постучав, вошел Пахомов, принес шахматы и небольшую шкатулку из рыбьего зуба. Молча положил доску на стол, поставил шкатулку и удалился, бережно прикрыв дверь.
– Чур, я – белыми! Умеешь играть? – расставляя фигуры, поинтересовался Дмитрий.
– Не очень.
– И я тоже – не очень. Не бойся, не на деньги играть будем, на щелбаны… Шучу! Так поиграем, для разговору… Французский, говоришь, знаешь? Ну‑ну… – Самозванец вдруг улыбнулся и подмигнул. – Теперь я догадываюсь, кто выкрал из монастыря Сен‑Мишель некие грамоты… Вот эти! – Он вытащил из шкатулки грамоты и резким жестом протянул их Ивану. Чуть ли не швырнул в лицо! – Что смотришь? Бери, бери… Это те самые, списки с которых нашли у тебя за голенищем. Только эти – подлинные…
– Я вижу, – тихо промолвил Иван.
Грамоты действительно были те самые… ему ли не знать! Так вот почему их не пускал в ход Годунов – у него остались лишь копии! А подлинники… Их кто‑то выкрал! Покойный Ртищев как‑то обмолвился, что они хранились у кого‑то из Шуйских. Кажется, у Василия… неприятный тип… не самозванец – Василий.
Дмитрий глотнул вина и, поднявшись, молвил:
– И эти подлинники, тем не менее, фальшивка!
– Что?
– А ты думал, я не знаю, как пишется по латыни «Император Деметриус»?! Вовсе ни «ин ператор Демеустри», как написано здесь. Это не моя подпись. Кстати, можешь оставить эти грамоты у себя – меня они совершенно не волнуют!
– Но… – Иван не знал, что и думать.
Самозванец с усмешкой передвинул ладью:
– Шах!
Юноша закрыл короля слоном.
– А мы так! – Дмитрий тронул ферзя. – Как вы попали во Францию?
– Учились в Париже, в университете, – уж это‑то Иван теперь не счел нужным скрывать.
– В Сорбонне? Вот здорово! – Самозванец восхищенно присвистнул. – И ты можешь рассказать, как там организовано учение?
– Само собой!
Иван вдруг поймал себя на мысли, что ему начинает нравиться этот обаятельный, надо признать, пройдоха… который, может быть, даже – и есть истинный царь? Ведь грамоты‑то его ничуть не испугали!
– Знаешь, я хочу, чтобы у нас, в России, тоже появились свои университеты! – прикрыв глаза, мечтательно произнес «царевич». – Хватит русскому народу прозябать в темноте и невежестве! Знаю, очень хороши университеты у иезуитов. Я их использую, иезуитов… Чижевского, Лавицкого, Рангони… Дурачки – они, верно, полагают, что используют меня. Ну и пусть так думают, верно? – Дмитрий захохотал. – А для своей цели я и черта лысого могу использовать – и не стыдно!
Признаться, Иван хотел спросить самозванца про «цель»… Но не стал. И так было ясно.
Первую партию Иван проиграл и расставил фигуры для второй. Юноша заметил, что самозванец все чаще посматривает на дверь, словно бы кого‑то ждет…
Иван едва успел сделать ход, как в дверь снова постучали.
«Царевич» встрепенулся:
– Да!
Вошел какой‑то рейтар в черном камзоле, с палашом на длинной перевязи. Коверкая слова, доложил:
– Мы еко прифели, майн цезарь!
Дмитрий довольно улыбнулся и принял царственную позу:
– Хорошо. Введите!
В сопровождении вооруженных рейтар – по всей видимости, наемников‑немцев – вошел какой‑то дикоглазый дурнопахнущий мужик в нагольном полушубке и стоптанных сапогах. Войдя, в пояс поклонился Дмитрию:
– Долгая тебе лета, великий государь!
«Царевич» ухмыльнулся:
– Скажи, кто ты?
– Бывшей монах Чудовой обители, Григорий, сын Отрепьев, – истово перекрестился мужик.
– Ну, вот, – повернувшись к Ивану, расхохотался Дмитрий. – А говорят, что Отрепьев – я!
Он махнул рукой, и расстригу увели.
– Это на самом деле Отрепьев, – передвинув королевскую пешку, пояснил самозванец… Самозванец ли? Признаться, Ивана теперь терзали сомнения. – Завтра его покажут народу. Мат!
– Что и говорить, – юноша покачал головой. – Играете вы изрядно.
«Царевич» весело расхохотался:
– Это скорее ты плохой игрок.
Они сыграли еще одну партию – Иван и ее проиграл вчистую, – при этом болтали на разные темы: самозванца сильно интересовала Франция, – может быть, он имел там какие‑то свои интересы, а может, и из чистого любопытства – как заметил Иван, «царевич» отличался любознательностью.
А потом к «царевичу» повели Прохора с Митькой, и Иван едва дождался, когда парни вернуться назад.
– Ну как? – бросившись к дверям, спросил.
– Выиграл у Димитрия три партии! – похвастался Митрий. – Не такой уж он и игрок.
– Хитер он, этот Дмитрий, – усмехнулся в усы Прохор. – Хитер и, ничего не скажешь, умен.
– А вот самозванец ли?
– То дело темное… Ты‑то сам как мыслишь, Иване?
Иван обвел всех пристальным взглядом:
– Мыслю я так: самозванец ли Дмитрий или пусть даже истинный царь – для нас все равно. Мы‑то присягали царю Борису Федоровичу! И никто нас от той присяги не освобождал!
– Верно, Иване! – Прохор взволнованно обнял юношу.
А Митрий одобрительно улыбнулся:
– И верно, хорошо сказал! Истинно!

Глава 7
Мятеж

Мятеж в расположении многотысячной армии казался безрассудной авантюрой.
Р. Г. Скрынников. Россия в начале XVII века. Смута

Апрель 1605 г. Лагерь под Кромами

Кромы – небольшой хорошо укрепленный город – воеводы царя Бориса так и не смогли взять, расположившись рядом обширным и беспокойным лагерем. Шатры, крытые повозки, просто накинутые на колья рогожки – вот и все обустройство, да еще выгребные ямы – по одной на каждый большой отряд. За тем, чтобы все справляли свои дела там, где надо, а не там, где придется, строго следили, опасаясь болезней.
А солнышко уже пригревало вовсю, топило снега, и поначалу только пригорки, а затем и низменности, исходя паром, зачернели землицей, быстро покрываясь молодой нежно‑зеленой травкой с желтыми мохнатыми шариками мать‑и‑мачехи. Наросло свежей крапивы, из которой костровые варили вкуснейшие щи, иногда шли дожди, но большей частью стояло ведро, и небо было таким пронзительно голубым, а воздух – теплым и словно бы каким‑то летним, что многих – очень многих – тянуло к земле: пахать, боронить, сеять.
Дворяне‑ополченцы, опьяненные запахом весны, собирались кучками, зло критикуя указ царя Бориса, строго‑настрого запрещавший воеводам отпускать ратных людей на отдых. Многие мелкие землевладельцы не без оснований опасались за судьбу своих земель – как там, без хозяйского‑то пригляду? А никак, скорее всего – мужики все поразбежались, новых нету, пахать да сеять некому. Как жить? На царские подачки? И без того еще не оправились от трехлетнего голода, и вот сейчас на тебе, воюй – а землица как же? Кто за людишками‑пахарями присмотрит? Жены? За ними бы кто присмотрел… Заскучали уж, поди, без мужской ласки… а может, кого и нашли?
– Ты смотри, Микита, – горько жаловался немолодой уже ратник в серой поддеве со ржавыми пятнами от доспехов. – Пять десятков тыщ народу пригнали! Пять десятков тыщ! А крепость‑то крепость… Тьфу! Для осады и тыщи хватит. И посошников зачем‑то пригнали… Понимаю, конечно: пушки, ядра да зелье на чем‑то возить надо. Однако наступать‑то никто не торопится?
– А зачем, дядько Лявон? – смачно зевнул Микитка – вихрастый парень с круглым веснушчатым лицом. – Чего нам, тут плохо?
– Да затянулось все слишком, вон что! Тсс! – Дядько Лявон поднял с земли короткую, с блестящим широким лезвием пику – совню, – прислушался. – Вроде идет кто‑то?
Микитка тоже насторожился, услыхав чьи‑то приближающиеся шаги:
– А ведь и верно – идет! Похоже, проверка!
– А может, хрестьяне здешние чего продать привезли? – Ратники обрадованно переглянулись. – Мы бы первые у них и купили б…
– Эй, стой, кто идет!
– Не идет, а едет, – продравшись сквозь кусты, уже тронутые маленькими клейкими листиками, перед воинами возник хитроглазый мужичонка в распахнутом ввиду тепла армячке. Кивнув, ухмыльнулся:
– Здорово, дядько Лявон, и ты будь здоров, Микита. Я смотрю, вы снова на страже. Что, больше ставить некого?
– Не, это ты, Макарий, все в нашу стражу приходишь, – засмеялся Лявон.
– Не прихожу, а приезжаю, – поправил Макарий. – Два воза у меня в грязи застряли, у балки. Помогли б вытащить…
Лявон махнул рукой:
– Поможем, ништо… Верно, Микита?
– Конечно, поможем, дядько Лявон. Макарий, ты чего в этот раз привез‑то?
– Квасу две корчаги, да мучицы чуть, да рыбы… рыбы много.
– А пирогов, пирогов не напекла твоя баба? Я бы полдюжины взял.
Макарий засмеялся:
– Напекла, а как же! Еще теплые. Ну, пирогами я вас и так угощу, забесплатно, коли уж поможете возы вытолкать. Я‑то, ишь, думал, подсохнет, ан нет – сыровато. Да и рано еще… Думаю, поеду‑ка сегодня поране других – скорей расторгуюсь да за дела.
– Это ты правильно решил.
Бережно припрятав совни в березняке, ратники, прибавив шагу, пошли вслед за Макарием.

Утреннее апрельское солнышко еще таилось за деревьями, за ближним лесом, но первые – самые проворные – лучи его уже золотили вершины берез. Благостно было кругом, лишь парила на опушке земля, да радостно пели птицы.
– Жаворонок, – спрыгнув с воза, улыбнулся Митрий. – Ей‑богу, жаворонок!
Прохор скептически покачал головой:
– Какой же это жаворонок? Жаворонок вовсе и не так поет. Это малиновка.
– Да рано еще малиновке.
– Ладно вам спорить, – передернув плечами, Иван поплотнее запахнул армяк. – Что‑то озяб, скорей бы солнышко вышло.
– Ничо! – расхохотался Прохор. – Сейчас вернется хозяин, начнем возы из грязищи вытаскивать – ужо, согреешься!
– Да уж…
– Чего‑то Макария нашего долгонько нет, – окропив мочою березу, забеспокоился Митрий. – Не попался ли?
– Не попадется, – отмахнулся Иван. – Тут таких, как он, мужиков, знаешь сколько?
И, словно в ответ на его слова, из ближней рощицы донеслись голоса. Парни насторожились, готовые к любым неожиданностям. Впрочем, судя по беспечности говоривших, все было в полном порядке. Ага, вот на опушке показался Макарий, а с ним двое мужиков, вернее, ратников, судя по ржавым пятам на поддевках. Видать, часовые, кто же еще‑то? Макарий сказывал – как раз где‑то здесь пост должен быть.
Иван усмехнулся: вот раздолбаи – даже поленились брони одеть. Правда, оба при саблях… но, похоже, настроены вполне добродушно – ишь, улыбаются.
– Это наши, деревенские, – Макарий кивнул на парней. – Ну что, робяты, вот нам подмога! Взялись?
– Взялись, – решительно кивнув, Прохор сбросил наземь сермягу и закатал рукава.
– Силен, парнище! – кивнув на него, подмигнул Макарию один из ратников, тот, что постарше, его называли «дядько Лявон». – Такой и один справится.
Шутил, конечно, возы‑то увязли основательно – по самые оси.
– Хорошо б хворосту подложить под колеса, – предложил Митрий. – Или веток нарубить…
– Во‑во, нарубите, – Макарий одобрительно кивнул. – Сходите вон, с Микитой, а мы пока прикинем, с чего начать.
Веток нарубили быстро, сноровисто – вот и пригодилась сабля, Микита ее не жалел, рубил с плеча – только свист стоял, а Митька едва успевал подбирать ветки. Кинув их под колеса, навалились… стегнули лошадь…
– И‑и – раз… И‑и – два…
С третьей попытки вытолкали. Посидели немного, вытирая пот, да пошли ко второму возу – с этим уже возились недолго, там и место было посуше, да и телега не так перегружена.
– Ну, благодарствую всем! – обрадованно приговаривал Макарий, доставая из‑под рогожки увесистую баклажку. – Инда теперь и выпить не грех. Вы как, ратнички?
– А наливай!
Сели под куст, выпили. И за знакомство, и так, с устатку – попробуй‑ко, возы потягай, чай, не лошади!
– Ну что, как у вас тут? – протягивая часовым кусок пирога, поинтересовался Макарий.
– Да как и всегда, – дядько Лявон вяло махнул рукою. – Одна тягомотина. Воеводы, Голицыны‑князюшки, незнамо что думают. Сидят под этакой крепостицей, высиживают, – нет, чтоб единым махом прихлопнуть. Тогда уж и самозванец бы задергался, а так… А вообще, надоело все. Весна ить пришла – пахать скоро. А кому? Мы вон с Микиткой, не смотри, что пищальники, а все ж из дворян. Крестьяне поразбежались все, Микитка во прошлое лето в холопи запродаться хотел, с голодухи, так какая‑то собака выдала – чуть головы не лишился, царский‑то ведь указ запрещает служилым людишкам в холопи верстаться – ктой тогда за царя‑батюшку воевать будет?!
– Воевать? – Макарий усмехнулся. – А стрельцы на что?
– Ага, они навоюют… Не о том у стрельцов башка болит, а о том, как торговлишку свою мелкую, ремеслишко наладить – с того ведь, считай, и кормятся. Почти у всех ведь семьи. Думали – отпустит по весне государь на роздых – так ведь нет, не отпускает. Народ недоволен зело, да и так – от безделья мается. – Дядько Лявон допил баклажку и, блаженно улыбнувшись, поднялся на ноги. – Ну, мы пошли, пожалуй. Отхожее место постережем – кабы кто мимо, в кусты не пошел.
– Пирогов‑то возьмите, – напомнил Макарий.
Лявон улыбнулся:
– И то правда, возьмем.
Проводив ушедших ратников взглядом, Макарий обернулся к парням:
– Ну что, слыхали, как тут дела идут? Недоволен народ Борисом, ох недоволен. То‑то рвутся все подметные письма читать – от нового царя милостей ждут, от Димитрия.
– Да уж, – согласно кивнул Иван. – Говоря немецкими словами – дисциплины в армии никакой. Часовые вражьим лазутчикам телеги вытаскивают – это ж где такое видано?
– Да не знают они, что я лазутчик, – Макарий покривился. – Хотя, может, и догадываются.
– Уборные зато сторожат строго! – хохотнул Митрий. – Лучше б дороги так сторожили, а то, я чую, тут все кому не лень шастают.
– А вот насчет уборных ты не прав, Митя, – вскользь заметил Иван. – Это они правильно делают. От пули да от сабли четверть войска погибнет, много – треть, а вот мор свободно может и все войско выкосить. Да и не только войско – все окрестные земли. А уж коли мор начался, так остановить его трудно. Сами знаете, как король Анри во Франции в таких случаях делает…
– Как? – живо заинтересовался Макарий. – Любопытственно будет послушать.
– А так, – Иван изобразил целящегося из ружья человека. – Ежели в каком граде болезнь объявилась, ежели народишко там помирать начал, король сей же час посылает туда не лекарей – войско. Окружают город, и кто осмелится из ворот высунуться – пулю промеж глаз!
– Промеж глаз? Лихо!
– Вот так городишко и вымрет. Зато и болезни там же конец придет – и вся страна в целости.
Так, под разговоры, неспешно поехали дальше. Парни шагали рядом с возами, а Макарий и еще один мужик – второй возница – сидели на облучках, время от времени натягивая вожжи. Дорога постепенно расширялась, становилась тверже, и вскоре за холмом показался лагерь – палатки, шатры, повозки и многочисленные дымы костров. Макарий показал плетью чуть в сторону:
– Вон там, где телеги, наши торговцы. Туда и едем.
– А не страшно? – поинтересовался Прохор. – Вдруг схватят?
– Не страшно, – Макарий сжал губы. – Не первый раз езжу.
Макарий был шпионом, лазутчиком самозванца. Собирал сведения о перемещениях царских войск, о настроениях, в них царивших, распространял подметные письма и прелестные грамоты – и ничуть этого не стеснялся. Наоборот, считал себя героем. Впрочем, если признавать самозванца истинным государем, то так оно и выходило.
Ивану же чем дальше, тем становилось грустнее, уж больно сильно было похоже на то, что Борис Годунов всем – ну, буквально всем – до чертиков надоел. Аристократам – арестами и ссылками, дворянам и детям боярским – полным разорением, торговцам – войною и высокими пошлинами, крестьянам – заповедными да урочными летами, запрещавшими уходить от хозяев и устанавливавшими срок сыска беглых, а таких было множество. К тому же именно с Борисом многие связывали выпавшие на долю России невзгоды – три неурожая подряд, недород, голод. И все больше и больше людей надеялись на «истинного царя» – самозванца! Впрочем – самозванца ли? Несмотря на, казалось бы, убийственные доказательства, парни начинали в этом сомневаться, уж больно уверенно вел себя Дмитрий. Явиться завоевывать трон со столь малыми силами, практически без поддержки сильных мира сего (король Речи Посполитой Сигизмунд вовсе не торопился хоть как‑то помогать «царевичу», иное дело – магнаты) мог только самый забубенный авантюрист… либо человек, полностью уверенный в том, что «подданные» его поддержат. Хотя, конечно, по внешним ухваткам Дмитрий никак не походил на царя: больно уж прост. Любил пошутить, посмеяться, со всеми держался запросто – вообще‑то, не самые плохие качества, но – не царские, не царские… Царь должен быть – ухх! Чтобы все боялись. А этот, видать, рассчитывал не на страх. На что‑то другое.
Удивительное дело, он отпустил парней с миром, даже не потребовав присягнуть, и Иван понимал – зачем. Во‑первых – грамоты. Во‑вторых – Гришка Отрепьев. Дмитрий ясно показывал, что не боится ни того, ни другого, что грамоты – подделка, а с Отрепьевым он не имеет ничего общего. Ну и, конечно, было еще третье – заступничество Михайлы Пахомова, коему явно благоволил само… «царевич». Иван который раз хвалил себя за то, что не побоялся тогда исправить явную подлость – отпустил‑таки Михайлу в побег. Ну, правда, ведь к Чертольскому упырю – ошкую – он явно не имел никакого отношения. А ведь именно поэтому его и схватили, не потому, что лазутчик – как вот выяснилось. Благодаря целой кипе причин Дмитрий и отпустил их – имея в виду, конечно, в первую очередь собственные цели. И вот теперь парни вместе с торговцем‑шпионом Макарием въехали в лагерь царевых войск, прямо‑таки пузырившийся недовольством, умело подогреваемым многочисленными лазутчиками Дмитрия. Впрочем, особо‑то и не надо было подогревать – весна, весна! А как же землица? Кому приглядеть за мужичками? У кого, правда, они еще были.

Торжище примыкало к самому лагерю, можно сказать – прямо срослось с ним. С самого утра там уже ошивались ратники, большая часть которых была посошными людьми – крестьянами с северных земель, искренне недоумевавших: а чего это их сюда пригнали? Бить самозванца? Так где он? А сидеть тут, под Кромами, когда весна, когда скоро пахота, сев… Господи, да что ж это такое? Что, государь опять голода хочет?
Установив возы, натянули рогожку на случай дождя. Макарий ушел куда‑то по своим делам, а парни, усевшись невдалеке, за возом, принялись совещаться. Вообще‑то, им бы нужно было в Москву… Но с чем возвращаться? Можно ли было считать задание выполненным? Да‑да, именно так стоял вопрос, и никак иначе, ведь парни присягали Борису Годунову и, естественно, не могли нарушить присягу. Даже и мысли подобной не возникало. Зато возникали другие: если действовать строго по присяге, то они должны немедленно явиться к кому‑нибудь из воевод – к Милославскому или к Голицыным – и немедленно доложить о том же Макарии. Чего друзья никак не могли сделать, ибо дали слово не причинять мужику вреда. Но ведь тогда они не знали, что он шпион, лазутчик! Теперь‑то ситуация изменилась, и…
– Боюсь, это будет выглядеть как предательство, – покривился Митрий. – Да‑да, как предательство, ведь мы предадим помогавшего нам человека – Макария.
– Но он лазутчик!
– Но мы дали слово!
– А присяга? Ведь мы же на государевой службе!
Торжище, да и весь лагерь, вдруг заволновались, словно бурное море. Засновали туда‑сюда группы возбужденных людей, появились конники в блестящих латах, в затейливых узорчатых шлемах – мисюрках, где‑то громко затрубили трубы.
– Что такое? – удивленно привстал Иван. – Неужели наконец началось наступление?
Прохор пожал плечами:
– Пойдем глянем.
А к возам уже бежал Макарий, в распахнутом зипуне, с топорщившейся косой бородой.
– Все! – радостно закричал он. – Умер царь Борис, прибрал Господь!
Опустившись на колени, Макарий размашисто перекрестился.
– Как – умер? – не поверил Иван.
– А так, насовсем. Воевода Петр Федорович Басманов прибыл в войско с подмогой, сейчас будет приводить люд к присяге новому царю – Федору Годунову! Мнози – за Дмитрия. Князья Голицыны – наши!
Вот так да‑а! Голицыны – воеводы – поддерживают самозванца!
– Ну дела‑а‑а! – задумчиво протянул Митрий. – Это что же мы делать‑то теперь будем? Нешто новую присягу принимать?
– Побегу. – Макарий вскочил с колен. – Знакомцев обрадую!
Иван проводил его взглядом и обернулся к своим.
– Вот что, – твердым голосом произнес он. – Я так мыслю: кто на Москве сидит – тот и истинный государь, ему и присягнуть.
Переглянувшись, парни согласно кивнули:
– Пойдем… Эвон, уже народишко собирается.
Ратники и впрямь собирались в центре разбитого лагеря, где уже реяли стяги с изображением Георгия Победоносца. Парни вместе с остальными торговцами и вооруженными людьми, ускоряя шаг, отправились туда же.
– Басманов, Басманов! – кричали воины, указывая на воеводу на белом коне.
Ратники споро выстраивались по отрядам. Побежали с докладами сотники. Воевода Басманов поднял затянутую в латную перчатку руку. Все затихли.
– Вои росские! – Военачальник, герой битвы под Новгородом‑Северским, где был разбит самозванец, приподнялся в седле. – Горе, горе великое постигло землю нашу – умер государь и защитник Борис Федорович!
Басманов помолчал, слегка наклонив голову. Он был бледен, видать, еще не совсем отошел от ран; все в войске хорошо знали о личной храбрости воеводы: в боях он не щадил себя.
– Новый государь, сын покойного царя Бориса Федор вступил на российский престол, – помолчав, продолжал Басманов. – Москва присягнула государю. Так присягнем и мы, и с новыми силами, воодушевлясь, разгромим самозванца и его приспешников, как сделали это не так давно под Новгородом‑Северским!
Ивану хорошо было видно, что находившиеся по обеим сторонам от Басманова конь в конь богато одетые всадники – князья Голицыны – вовсе не разделяли воодушевления воеводы. Можно даже сказать – кривились. Выходит, что ж, прав был Макарий? Но тогда… тогда страшно подумать: в войске – заговор! И во главе его не кто‑нибудь – воеводы, князья! Кстати – ближайшие родственники Петра Басманова. Даже лучше сказать – старшие родственники. К тому же, как вскоре выяснилось, Басманов вовсе не считался в войске главным – был еще князь Андрей Телятевский, может, не такой знающий воевода, зато куда как более родовитый, а это очень много значило. Конечно, можно себе представить, как было обидно Басманову!

– Пойдем к воеводе, – после присяги решительно объявил Иван. – Он нас должен помнить, не раз видел у Семена Никитича.
– Интересно, – Митрий задумчиво почесал за ухом. – Могли б Семена Никитича царем выбрать?
– Не могли, – отрицательно мотнул головой Иван. – Жесток больно и мало кому люб.
Прохор кивнул:
– Это уж точно. А к Басманову пойдем, объявимся – это ты, Иван, верно придумал. А то, не дай Бог, примут еще за лазутчиков… Да, вот еще что… Макарий.
Вместо ответа Иван подошел к дереву и оторвал ветку. Разломил на три части, протянул друзьям:
– Кто за то, чтоб выдать – кидай в шапку. Кто не хочет – ничего не кидай. Шапку за кустом положу – и все по очереди пройдемся, лады?
Парни кивнули, прошлись один за другим. Иван поднял шапку, показал – пусто!
– Ну, значит, будем считать – не было никакого Макария!
Митрий посмотрел в небо:
– Однако, вот… ежели Басманов помощи против изменщиков попросит, что делать будем?
– Там посмотрим, – уклончиво отозвался Иван и махнул рукой. – Пошли, что ли?

Воевода принял их с ласкою – узнал доверенных людей Семена Годунова, вспомнил и покойного Ртищева, с которым был когда‑то дружен, покивал.
– Жаль, жаль Андрея Петровича, дельный был человече. В Москву, говорите, собрались? – Басманов прищурился. – А ежели не отпущу?
– Тогда здесь послужим.
– Вот! – обрадовался воевода. – Золотые слова – узнаю людей Ртищева! Что ж, за работу, за работу… Коль вы уж из сыскного, так живо сыщете мне заговорщиков. Ну, идите покуда, велю вас накормить да переодеть, а то срам в этаких‑то армячишках шастать. Будто шпыни какие ненадобные, а не государевы люди.
Из запасов воеводы каждому выдали по кафтану и паре сапог, сабли.
– Лепо, лепо, – оглядывая парней, шутил Басманов, – ужо Семен Никитич потом вычтет из вашего жалованья.
Впрочем, князю быстро стало не до шуток. Прискакавший вестник вручил ему грамоту от царя Федора и боярина Семена Годунова. В грамоте сией, как краем уха услышал нарочно задержавшийся Иван, Петр Басманов во всех делах своих прямо и неоднозначно подчинялся думному боярину Андрею Телятевскому. По требованию воеводы, бывший при нем дьяк громко прочел грамоту прибывшим военачальникам.
– Слыхали? – с досадой переспросил Басманов. – Семен Годунов грамотицей сиею срамной выдает меня зятю своему в холопи – Андрею Телятевскому – да я и жить не хочу, лучше смерть, чем позор этакий!
Воевода еще долго разорялся, плакал да жаловался, что в те времена было в порядке вещей даже у вполне мужественных и бесстрашных людей. Иван же, немного послушав, в задумчивости пошел к своим. Одна мысль терзала его сейчас: будет ли воевода Басманов теперь так же милостив к людям Семена Никитича Годунова? И будет ли он с прежней прытью сыскивать заговорщиков?
Впрочем, оба вопроса вроде бы разрешились сами собою – ближе к вечеру посыльный от воеводы зашел в палатку к парням:
– Князь‑воевода батюшка сей же час вас видеть желает!
Иван пожал плечами:
– Желает так желает – идем.
А сердце все же нехорошо заныло… И, как оказалось, зря. Никаких необоснованных репрессивных мер Петр Басманов в отношении людишек разобидевшего его боярина не начал, хотя и мог бы, а, наоборот, представил им кряжистого и, как видно, чрезвычайно сильного человека с несколько угрюмым волевым лицом, черной окладистой бородою и пронзительным взглядом.
– Вот ваш начальник и верный мне человек Артемий Овдеев сын, стряпчий.
Стряпчий… Иван чуть скривил губы, но быстро прогнал улыбку. Стряпчий – не великий чин. Ну, постарше, конечно, чем дворянин московский, но куда ниже стольника, не говоря уже о чинах думных. Вообще же, Овдеев фигурой напоминал самозванца, только более, так сказать, матерого, много чего повидавшего. На вид стряпчему лет сорок – сорок пять, одет без особых изысков, типа там канители иль бити, но – прилично, в дорогого сукна кафтан, подстрижен коротко, аккуратно, лоб высокий, с большими залысинами. Вообще, запоминающееся лицо.
– Что ж, – Овдеев осмотрел ребят и кивнул. – Прошу в мой шатер, молодые люди.
– Вот‑вот, – засмеялся воевода. – Идите‑ка, займитеся делом.
Шатер стряпчего располагался довольно далеко, у заросшего березняком лога, и не особо выделялся среди прочих походных кибиток. Подойдя к шатру, Овдеев самолично откинул полог и гостеприимно пригласил внутрь:
– Присаживайтесь, в ногах правды нет. Так вот, значит, какие вы есть…
Парни удивленно переглянулись.
– Андрей Петрович когда‑то рассказывал мне о вас, – с улыбкой пояснил стряпчий.
– Ртищев? – обрадованно переспросил Иван. – Так вы его знали?
– Знавал когда‑то… – Махнув рукой, новый начальник сразу же перешел к делу. – Итак, парни, перво‑наперво нам здесь нужно что?
– Выискать изменщиков, – пожал плечами Митрий. – А что же еще‑то?
– Э, нет… – Овдеев вздохнул. – Этого мало. Скажу даже больше – это совсем сейчас не главное. А главное – как поведет себя воевода Басманов? Ну, как думаете? – Он хитро прищурился.
– Да как поведет… – Иван счел за лучшее прикинуться простачком. – Ясно как, раз уж дал приказ измены выискивать.
– А вот тут ты не прав, любезнейший вьюнош! – Овдеев рубанул воздух ребром ладони и понизил голос. – Что главные изменщики – князья Голицыны, об этом все знают, в том числе и сам воевода. Другой вопрос – что ему с этим знаньем делать? Не понятно?
– Пока не очень, – честно признался Иван.
– Поясню. – Стряпчий задумчиво сгреб в кулак бороду. – Голицыны батюшке воеводе сродственники, причем – старшие, и он с ними не в ссоре, а, наоборот, в уважении. А кто Басмановых казнил в опричнине? Кто много зла им сделал? Малюта Скуратов, отец нынешней царицы Марьи и дед царя Федора Годунова. Есть за что нашему воеводе семейство Годуновых любить? Нет! А вот ненавидеть – есть за что. Спору нет, покойный царь Борис Федорович много почета Петру Басманову оказал, но вот Семен Годунов его оскорбил прежестоко, Андрею Телятевскому подчинив. Так что смекайте, куда ветер подуть может.
– Так что же нам делать‑то? – негромко спросил Иван. – Измену искать или не надо? Или лучше вообще на Москву податься?
– То‑то было бы хорошо бы! – поддакнул Митрий.
А Прохор ничего не говорил, только внимательно слушал.
– Эк, – Овдеев хохотнул. – Гляди, какие прыткие – на Москву им! На Москву многие хотят – почти все войско. Ла‑адно, ла‑дно, шучу. А делать вам вот чего, – стряпчий внезапно стал очень серьезен. – Никого не ловить, не высматривать, в пыточную не приводить. Просто пошатайтесь по лагерю, послушайте, кто что говорит, и составьте список: в случае чего, какой полк за кого будет стоять – за Федора или за самозванца? С тем списком жду вас у себя завтра к вечеру. Быстро? Так, чай, не на отдыхе у себя в вотчинах.
– Да нет у нас вотчин, – развел руками Иван.
Стряпчий неожиданно громко расхохотался:
– И у меня нет, парни, у меня нет… Только вот у кого‑то их слишком много! – голос Овдеева на миг стал злым, впрочем, новый начальник тут же взял себя в руки. – Значит, завтра жду. Да, чуть не забыл! – Он нагнулся к небольшому, стоящему в ногах сундучку и достал оттуда узкий бумажный свиток. – Вот список полков. К завтрашнему вечеру около каждого из них должно стоять имя. Одно из двух. Ясно?
– Вполне.
– Ну, тогда вперед, соколики. Удачи!

Отойдя на значительное расстояние от палатки, парни переглянулись.
– Ну, как вам стряпчий? – поинтересовался Иван.
– По‑моему, ничего себе, ушлый, – негромко хихикнул Митрий. – С таким не пропадешь. И заданье поставил дельно – все понятно и четко.
А Прохор ничего не сказал, промолчал. Да и что говорить‑то? Дела делать надобно.
Разделившись – а куда деваться? – парни разбрелись по всему лагерю, послушать, о чем говорят‑судачат. Можно, конечно, было и спросить кой о чем Макария… но ведь договорились уже, что его вроде бы как не было. Так что разошлись, уговорившись встретиться вечером.
Прохор с Митькою отправились в расположение большого полка, полка правой руки и так называемых «посошников», Иван же взял на себя полк левой руки, сторожевой полк Андрея Телятевского и немцев‑наемников под командованием Вальтера фон Розена.
В сторожевом полку, насколько мог судить Иван, почти безоговорочно поддерживали Федора, полк левой руки, дислоцировавшийся за балкой, юноша решил оставить на завтра, сам же направился к немцам… куда его вообще не пустили – похоже, у наемников, в отличие от всего лагеря, царил твердый порядок. Между тем уже начинало темнеть, а оставлять немцев на следующий день не хотелось.
Походив между постами, Иван вдруг услыхал за кустами явственный женский смех. Насторожился, а затем и зашагал в ту сторону, увидав целый обоз из нескольких крытых сукном и рогожей телег‑кибиток. Маркитанты! Торговцы, скупщики добычи, развлекатели… ну и, само собой, гулящие девки – как же без них‑то? А ведь немцы‑то наверняка сюда ходят… и не только немцы. Вот и узнать у девок, про что тут они судачат. Кого хвалят, кого ругают? Лишь бы не схватили, за шпиона приняв, да не вздернули тут же – у немцев это быстро. Ну, помоги, Пресвятая Богородица Тихвинская!
Перекрестившись, Иван решительно шагнул к костру, вокруг которого сидели разбитные девицы:
– Вечер добрый, девы!
– Ой, какой красавчик! Гарпя, никак к тебе! Это и есть тот самый русский, которым ты так хвастала? Ничего не скажешь, хорош. Может, поделишься?
Все это было сказано по‑немецки и частью по‑польски с изрядной примесью мадьярской речи, так что Иван ни черта не понял, но тем не менее не перестал улыбаться:
– По‑русски тут кто‑нибудь говорит?
– О, да, да, розумем трошки. Гарпя, эй, Гарпя!
– Кой черт вы орете, дуры? Мой русский только что ушел.
– О, так этот парень не твой?
– Какой еще парень? Ах, этот… Конечно же, мой. Не вздумайте к нему лезть, пожалеете!
– Да мы ж ведь помним уговор!
– Вот и я его всегда соблюдаю… Прошу пана! – выскочившая откуда‑то из кибитки девчонка лет шестнадцати ухватила Ивана за руку. – Зараз идем, пан. Скорее, скорее…
Ошеломленный неожиданным натиском, юноша не упирался, живо оказавшись внутри просторной кибитки, тускло освещенной зеленоватым пламенем масляной лампы.
– Как звать тебя?
– Иван.
– Я – Гарпя. – Девчонка откинула назад длинные темные волосы и, притянув парня за шею, с жаром впилась в губы. Потом откинулась, улыбнулась. – Ты ничего, красивый. Раздевайся!
Сама же быстро стянула юбку, оставшись в белой короткой рубашке с большим разрезом.
– Может, для начала поговорим? – усмехнулся Иван.
Гарпя сверкнула очами:
– Разговоры потом. Сначала – деньги. Десять копеек.
– У меня только пять.
– Хорошо. Давай пять.
Проворно убрав деньги, Гарпя скинула рубашку и уперлась Ивану в грудь твердыми коричневатыми сосками:
– Возьми же меня, воин… Возьми!
Почувствовав губами соленый вкус поцелуя, Иван привлек к себе трепетное тело девчонки, надо сказать, довольно стройное и упругое. Цепкие девичьи пальцы уже расстегивали кафтан…
– Ох… – выгнувшись, застонала Гарпя. – Ты такой славный… такой…
Потом она откинулась, засмеялась, показав белые зубы. Кивнула назад:
– А полог‑то мы не закрыли, да! Сейчас…
Она бросилась к выходу из кибитки, запахнула полог, и в этот момент Иван явственно разглядел на ее спине кровавые, чуть подсохшие полосы, видать, не так давно жрицу продажной любви от души чехвостили плеткой. Юноше внезапно стало жаль девушку, он привлек ее к себе, обнял и, погладив по плечу, спросил:
– Тебя били? Кто?
Гарпя дернулась, красивое бледное лицо ее на миг исказилось:
– Не спрашивай. За все уже заплатили.
– Но ведь, наверное, больно же!
– Зато – хорошие деньги. Очень хорошие, поверь мне. Еще немного потерплю – куплю дом и лавку.
– Ну, если так… А ты откуда сама?
– Слуцкая.
– Никогда не был. Бедно живете?
– Кто как… Католики – побогаче, православные – разно. Дмитрий‑царевич обещал помочь.
– Дмитрий? А немцы за него?
– Немцам платил царь Борис. Они все будут верны Федору. Жаль.
– Ты хорошая девушка, Гарпя.
– Спасибо, молодой господин.
– Нет, правда… Интересный у тебя гребешок, – Иван поднял с пола резной гребень с изображением белого медведя – ошкуя. – Давно он у тебя?
– Это не мой, – Гарпя пожала плечами. – Потерял кто‑то. Хочешь, возьми себе. Подаришь жене. Ты ведь женат?
Иван не стал врать:
– Помолвлен.
– Вот видишь… Здесь почти все женаты. А мы – походные жены.
– Красивый гребешок… благодарствую.
– Теперь уходи… Нет, постой – еще один поцелуй.
Гарпя вновь поцеловала Ивана, но тут же отпрянула:
– Прощай… У меня еще много… много работы.
Юноша улыбнулся:
– Прощай.
Ночь опускалась на лагерь, темная и непроглядная, в затянутом облаками небе сверкали редкие звезды и, словно их отражения, там и сям горели костры.
«Славный гребешок, – еще раз почему‑то подумалось Ивану. – И девушка славная».

Поутру приятели уже составили большую часть списка, получалось, что царя Федора поддерживали полки правой руки и большой полк, главнокомандующий князь Катырев‑Ростовский, немцы фон Розена и новгородцы со псковичами. Все или почти все остальные: казаки, мелкопоместное, точнее даже будет сказать, мельчайшепоместное дворянство, дети боярские, вновь прибывшие в подкрепление «даточные и посошные люди», полки южных городов, а также служилые люди из Тотьмы, Устюга, Вычегды – больше склонялись к Дмитрию. Вообще же, заговорщиков было гораздо меньше.
Что ж, нужно было выяснить – сколько. Руководствуясь подобными соображениями, парни и покинули свой небольшой шатер. Настроение было прекрасное, – судя по светлому утру, день обещал быть солнечным, славным, до вечера было еще далеко, а задание стряпчего приятели уже почти выполнили. Улыбаясь в душе, Иван, махнув рукою друзьям, неспешно свернул к рязанцам, с удивлением оглядев выстроившиеся в полной боевой готовности ряды. В свете восходящего солнца блестели доспехи и шлемы дворян, угрожающе дымились фитиля «посохи» пищальников, – впрочем, не только «посошники», но многие дворяне и дети боярские, особенно из южных земель, так и не оправились от разорения и голода и вынуждены были сменить коней на дешевые фитильные ружья. И в своем разорении они, естественно, винили Годуновых. Ну, а кого же еще‑то?
Иван вздрогнул: где‑то совсем рядом неожиданно ударила пушка. Взвились вверх рязанские стяги.
– Да здравствует истинный царь Дмитрий! – зычным голосом выкрикнул кто‑то. – Долой Федора! Долой Годуновых!
И тут началось!
Брошенный рязанцами клич тут же подхватили остальные. Кто‑то уже валил шатры, поджигал возы и временные амбары, к мосту через реку Крому проскакал большой отряд, где‑то уже стреляли, где‑то слышались крики.
Иван похолодел – вот он, мятеж! Не успели! Не успели передать Овдееву списки… Но тот ведь сам велел составить их лишь к вечеру… Бежать к нему! Срочно бежать… А потом найти своих.
Иван со всех ног бросился к шатру стряпчего. В лагере уже поднялась суматоха. Началось самое настоящее столпотворение. Кто‑то кричал за Дмитрия, кто‑то за Годунова, блестели панцири и сабли… Но, странное дело, никакого столкновения в войске не происходило. Кричали, но не сходились друг с другом в неистовой сече, не стреляли – Иван услыхал лишь несколько разрозненных выстрелов, да и те быстро затихли. И это означало одно – еще большую измену! Выходит, обе стороны – верные царю Федору и мятежники – ухитрились как‑то договориться между собой.
Подбежав к знакомому шатру, Иван заглянул внутрь – пусто.
– Слава царю Федору! – вдруг произнесли сзади.
– Слава! – Иван обернулся, увидев перед собой двух латников в высоких, с наносниками‑стрелками, шлемах. Оба при саблях, с пистолями.
– Стряпчего не видали? – поинтересовался юноша. – Овдеева.
– Предал твой стряпчий, – грустно усмехнулся один из ратников. – Вору предался… Как и наш воевода Басманов.
– Басманов – заговорщик?! – Иван недоверчиво округлил глаза. – Ну и дела пошли, прости Господи!
– Ты, я вижу, из наших, – улыбнулся ратник.
– Так ведь присягал Федору!
– И мы… Что делать будем, братцы? Кажется, наши с мятежниками договорились. Эвон, взгляните‑ка на мост!
Нестройные толпы мятежников, что‑то радостно вопя, переправлялись на противоположный берег, в Кромы. Блестели кирасы и латы.
– Фон Розен, – присмотревшись, тихо произнес латник. – Видать, и немцев уговорили.
– Сколько же наших осталось? – Иван повернул голову. – Давайте‑ка к ним… Мятежники ушли, но ведь осада‑то, наверное, не закончится?
– Эй, гляньте‑ка!
Второй латник, до этого молчавший, с тревогой показал на реку. Иван, присмотревшись, увидел, как выехавший из ворот крепости конный отряд, пропустив радостно орущих мятежников, наметом бросился к мосту. Блеснули сабли и пики.
– Казаки! – не сговариваясь, ахнули латники. – Так вот, значит, как!
Иван тоже быстро уразумел, что к чему, – воспользовавшись суматохой, осажденные сторонники самозванца решились на рейд.
– Йэх! Йэх! – с криками и молодецким посвистом казаки лавой врезались в нестройную, деморализованную изменой и непонятностью – кому верить? – толпу, в которую быстро превратилось верное царю Федору войско. Толпа эта какое‑то мгновение колыхалась, а затем дрогнула и побежала, сметая на своем пути остатки лагерных построек и возов.
– Они сейчас будут здесь, – меланхолически заметил кто‑то из ратников. – Бежим! Не то затопчут!
И в самом деле, бегущая паникующая толпа быстро приближалась, она вдруг представилась Ивану неистово летящей с горы селью, гигантским оползнем, сбивающим на своем пути все. Противостоять этому нарастающему движению было невозможно. Оставалось одно – бежать.
Юноша так и сделал, лелея в душе одну надежду – отыскать средь всего этого ужаса своих, Прохора и Митьку. Где‑то они сейчас? Прохор отправился в сторожевой полк, а Митрий… Митрий к нижегородцам. А где сейчас эти полки, вернее, их остатки? Ушли через мост в Кромы? Или бегут сейчас, полностью потеряв разум? Да‑да, потеряв… Иван хорошо видел, что казаков было не так и много, уж, по крайней мере, куда меньше, чем оставшихся верными правительству войск… впрочем, каких там войск? Толпы бегущих неведомо куда баранов.
Далеко обогнав латников, Иван обогнул холм. В висках стучала одна мысль – что же делать, как отыскать ребят? Как? Они ведь не погибли – мятеж оказался бескровным, стало быть, бегут сейчас где‑то в толпе, вернее, с толпою, не в силах остановиться, вырваться… Да и к чему им останавливаться? Чтобы быть зарубленными казаками? К чему… Ивана вдруг пронзила, обожгла одна мысль, мысль о друзьях. А к чему их искать? В этакой толпе не найти все равно… Так пусть они сами найдутся! Пусть увидят…
Недолго думая, Иван свернул и побежал на ближайший холм, поросший кустами и редколесьем, по пути наклонился, подобрав валявшуюся в траве пищаль и берендейку с пулями и порохом‑зельем. Взобравшись на холм, он остановился, оглядывая с высоты быстро приближающуюся толпу. Следовало поторопиться.
Рванув зубами зарядец, Иван высыпал порох в ствол, туда же отправил пулю, залудил шомполом, натряс затравочный порох… улыбнулся – пищаль оказалась хорошей, с кремневым замком – не надо было возиться с фитилем. Дождался, когда у бегущих впереди людей стали хорошо видны белки глаз, и с хохотом выстрелил в сторону. Не дожидаясь, пока развеется дым, замахал руками, закричал, привлекая внимание.
И привлек.
Двое казаков, повернув коней, помчались прямо к нему. И было не убежать – куда там, пешему против конных. Иван живо подхватил пищаль… И тут же бросил, уяснив, что зарядить ее все равно уже не успеет. Что ж… Юноша выхватил саблю…
А казаки мчались на него галопом, не обращая внимания на кусты, ловко огибая редкие деревья. Развевались на ветру широкие штаны‑шаровары, зло храпели кони. Вот сейчас наскочат, рубанут… Иван подставил под удар саблю…
И что‑то гибкое вдруг ожгло руку, обвилось вокруг перекрестья, утаскивая саблю из рук. Плети! Казаки действовали плетьми, не саблями, не палашами… Что же, они никого не рубили? Просто гнали? Или это только Ивану так повезло?
– Беги! – завертев над головой плеткой, громко заорал казак. – Беги, московитская рожа, да не вздумай потом воевать против нас! Беги! Сейчас мы тебя подгоним, чтоб быстрее бежалось.
– Я бы побежал, – нагло улыбнулся юноша. – Только вот как раз сейчас не могу, у меня несколько иные планы.
С этими словами он резко отпрыгнул в сторону и, ухватив за ствол брошенную на землю пищаль, ударил ближайшего казака прикладом. Всадник захрипел, ухватившись за бок – удар оказался действенен, Иван вложил в него всю свою силу. И, не останавливаясь, швырнул пищаль во второго казака, выхватив у первого из‑за пояса длинный пистоль. Вздернул курок… Выстрела не последовало. Ну да, конечно же, не заряжен.
– Ах ты, годуновская сволочь! – Придя в себя, казаки выхватили сабли.
Иван их не дожидался: живенько подхватил пищаль с берендейкой да юркнул в кусты, надеясь спрятаться в рощице и как‑нибудь ухитриться зарядить ружье. Казаки не отставали! Были все ближе, ближе… Кони грудью раздвигали кусты…
– Братцы! Князь Телятевский опомнился – наступает! – внезапно заорал кто‑то.
Казаки тут же повернули коней:
– Наступает? Где?
– К мосту! Как бы не пришлось нам туго.
– Вот, гад! Едем, Микола… Вы откель, парни?
– Рязанцы.
– Хорошо, что предупредили. Сами‑то – с нами? А то сидайте сзади.
– Нет уж, мы лучше пешочком.
Пока вражины переговаривались, Иван перезарядил пищаль, высунулся из‑за малинового куста, высматривая цель. Ага, вот они! Двое – в кургузых кафтанах, в круглых касках‑мисюрках. Один здоровенный, другой маленький…
– Во, ты только глянь, Митька, – здоровяк погрозил Ивану пальцем. – Этак он ведь нас и пристрелит.
– Пусть только попробует, – засмеялся маленький… Митька? – Останется тогда без друзей, вражина. С кем будет тогда вино‑брагу пить?
– Ой, братцы! – Захохотав, Иван бережно положил пищаль в траву. – Вовремя вы объявились.
– Так ведь давно тебя заметили – с первого выстрела, – подкрутил усы Прохор. – Митька сказал – ты должен был что‑то такое придумать, ну, чтоб мы тебя заметили, отыскали.
– Да, так я и сказал, – Митрий довольно кивнул. – Иван, дескать, умный – придумает что‑нибудь.
– Ну, вот и придумал…
Юноша, не стесняясь слез, обнял друзей.
– Ну, куда теперь? – глухо спросил Прохор.
– А все равно, – Митрий прищурился от яркого солнца и махнул рукой. – Мы ж теперь вместе.
– Думаю, на Москву подадимся, – решительно заметил Иван. – Там нас есть кому ждать.
– Да уж, – Прохор вздохнул и неожиданно улыбнулся, вспомнив ясноглазую кузнецкую дочку – Марьюшку.

Глава 8
Вас‑то я и ищу!

Все хотели видеть на троне законного царя Дмитрия Ивановича.
А. Бушков, А. Буровский. Россия, которой не было. Русская Атлантида

Июнь 1605 г. Москва

Москва встречала самозванца колокольным звоном. Царский кортеж был блестяще красив, сам Дмитрий – молод и весел, а встречавший его народ – доволен и полон надежд. В собравшейся приветствовать нового государя толпе мало кто вспоминал уже о злосчастной судьбе прежнего царя – Федора и его матери Марьи Скуратовой‑Годуновой. Говорили, что они покончили жизнь самоубийством, впрочем, по всей Москве ходили слухи, что царя и его мать все ж таки убили, удушили во время недавнего мятежа, точнее, сразу после него.
Подле царя находились самые знатные бояре – Бельские, Шуйские, Мстиславские, впереди – польский отряд в сверкающих на солнце кирасах, позади – латные гусары с перьями на длинных стальных дугах. Нарядно одетая толпа в синих, нежно‑голубых, ярко‑желтых и маково‑алых кафтанах, опашнях и ферязях выглядела ничуть не менее красиво, люди улыбались, радовались, искренне надеясь на лучшее. Не то чтоб они так уж ненавидели Годуновых, просто слишком неудачливой оказалась сия династия, слишком много бедствий выпало на народные плечи в правление царя Бориса – неурожаи, глад, мор, разорение. А кто во всем этом виноват? Царь! И все потому, что царь‑то был ненастоящий – выбранный! Ну, разве ж это царь? Годуновы – и семья‑то худородная, и познатней их людишки были, хоть вон те же Шуйские. И Борис был царь ненастоящий, и Федор. Вот Дмитрий Иоаннович – иное дело, истинный, природный государь. Оттого и на Руси теперь будет житься лучше, привольнее, радостней, ибо истинный царь – помазанник Божий – самому Господу милее выбранных.
Улицы Москвы были полны народа. Люди толпились у стен домов, выглядывали из распахнутых окон, залезали на колокольни и крыши. Сидевшие на деревьях мальчишки напоминали стайки шумных воробышков – кричали, смеялись да все вытягивали шеи: ну, где же он, государь, где же?
– Ну что, Архипка? Не видно?
– А вона они! – вдруг засвистел, закричал забравшийся вышел других отрок – Архипка. – Едут, едут! Вон государь, вона… В одеждах златых… Сияет!
– Слава царю Дмитрию Иоанновичу!
– Слава!
Иван отошел от окна и в задумчивости уселся на лавку. Смотреть на нового царя его что‑то не тянуло, кричать ему здравицы – тоже, и даже было немного жаль несчастного Федора. Друзья, Прохор с Митькой, все ж таки пошли на Красную площадь, поглядеть на «истинного государя московского», еще недавно без всяких затей именовавшегося в Москве просто самозванцем. Василиске, суженой, тоже любопытно стало, – не усидев на усадьбе, вышла на улицу, на площадь Иван ее не пустил, опасаясь, как бы в толпе не задавили.
Юноша походил по горнице, остановившись у серебряного зеркала, расчесал волосы костяным гребнем, тем самым, с ошкуем, что подобрал в кибитке Гарпи. Поглядев на гребень, ощутил укор совести – все ж таки, как ни крути, изменил суженой, правда, не своею охотою, а для пользы порученного дела, которое – так уж случилось – и не нужным никому оказалось. Эх, Овдеев, Овдеев… Наверное, сейчас в фаворе, быть может, даже при царе, как Басманов. Им‑то хорошо. Ивану вот с приятелями что делать? Кому служить, чем заняться? За последнее время все перевернулось в государстве российском, все – себя бы не потерять.
Иван поднялся в терем, выглянув из окна, поискал глазами Василиску: та с подружками стояла на улице у забора, хихикала. Иван пристально посмотрел на будущую супругу, так, что захолонуло сердце. Подумалось вдруг – кой же черт искать еще что‑то, когда вот оно, главное‑то – Василисушка‑люба, семья… Ну и – друзья, это уж само собою. Они‑то ведь все – и Василиска, и Прохор с Митрием – никуда не делись! Вот оно, наверное, и есть то самое, ради чего стоит жить, несмотря ни на какие выкрутасы. Любовь и дружба – эти чувства оставались неизменными.
Юноша улыбнулся, а Василиска, словно что‑то почувствовав, подняла глаза, улыбнувшись в ответ, помахала рукою, снова повернулась к подружкам. Иван отошел от окна, снова посмотрел в зеркало… вернее, не в зеркало, а на зеркало. Хорошее серебро, старинной работы, – в случае чего, вполне продать можно, исходя из того, что за всю поездку в Путивль парни не получили ни копейки. Да что там копейки – ни пула медного! Хорошо хоть из усадебки еще не попросили, небось на нее теперь новый хозяин найдется. Иван усмехнулся – попросят, так в Тихвин уедем, эко дело! И там, чай, землица имеется, и усадебка – не пропадем, прорвемся… А зеркало, конечно, продать неплохо было бы – деньжат выручить, на неделю бы хватило, а то и на две, при разумных‑то тратах.
А Прохор‑то молодец, все ж таки пристроился в кузню, ту самую, к Тимофею Анкудинову, – хозяин его ценил, заплатил не худо. Впрочем, чувствовалось, не столько кузня манила силача‑молотобойца, сколько некая русоволосая краса‑девица, о чем как‑то упомянул Митька – дескать, видал. Ну и на здоровье! Нет, просто здорово! А то Иван уж было решил, что никак не может Прохор похоронить в сердце своем тлевшие чувства к Василиске. Это хорошо, что у парня появилась зазноба, вот еще б Митьку оженить… хотя тот, наверное, еще молод – шестнадцать едва‑едва стукнуло. Это для девки шестнадцать лет – перестарок, а для младого вьюноша в шестнадцать‑то еще рановато жениться.
Поднявшись по крыльцу, вошла в светлицу суженая, сбросила на лавку летник, утерла лоб рушником, пожалилась:
– Употела вся – эко, жарища‑то! Как бы пожара не было.
– Господи пронеси, – перекрестился на икону Иван. – С чего это ты, Василисушка, про пожар вспомнила?
– Да солнце‑то, – девушка кивнула на окно. – Вся трава повысохла. А еще перепьется народец на празднествах царских, огонь уронят – долго ли? Я к тому, Иване, что хорошо бы сегодня водицы поболе принесть. Я уж наказала слугам – хорошо, не разбежались, но заплатить бы им надо.
Юноша хмуро кивнул: конечно, надо, кто бы спорил? Вот только с каких денег?
– Зеркало продадим. – Вытянув ноги, Василиска сбросила с ног летние сапожки светло‑зеленого сафьяна, тоже, про между прочим, недешевые, но, конечно, не такие дорогие, как зеркало.
– Не жаль зеркала‑то будет? – усмехнулся Иван. – Любишь ведь иногда поглядеться.
Василиска махнула рукой:
– А что уж его жалеть? После новое купим. А что поглядеться не во что… – девушка лукаво прищурилась, – так ты, суженый мой, поди, мне ведь расскажешь, какая я?
Встав с лавки, Василиска закружилась по комнате, легкая, невесомая, в длинном сиреневом сарафане, который тут же расстегнула и сбросила… Распустила косу, темные волосы волнами легли на плечи… Игривый солнечный луч отчертил под белой рубашкою пленительные изгибы тела.
Иван облизал губы…
– Ну? – Девушка показала суженому язык. – Какая я?
– Красивая…
– Это я и сама знаю. Еще! Какая у меня шея?
– Лебяжья!
– А очи?
– Как озера бездонные!
– Губы?
– Карминные…
– А на вкус?
– А вот сейчас попробую!
Обняв девушку, Иван поднял ее на руки, закружил, затем бережно поставил на пол, осторожно снимая рубашку. Обнаженная красавица обхватила его, прильнув всем телом…
– Осторожней… – прошептала, изгибаясь в неге, – лавку развалим…
– Не развалим… Крепкая…

И вдруг скрипнула дверь. Ветер?
– Василисушка!
Черт! И кого принесло?
– То я, подружка твоя, Филофея.
Василиска живо накинула на себя рубаху и летник, Ивана же выгнала в смежные сени.
– Заходи, Филофеюшка. Я тут прилегла вздремнуть чуточек.
Подойдя к двери, Василиска ногой закинула под лавку домашний зипун Ивана.
– Входи, входи, подруженька. Кваску ли?
– Ой, Василисушка, не буду. – Вошедшая во светлицу девушка приятной наружности, с длинной белой косой, встревоженно осмотрелась. – Иван, суженый твой, дома ли?
– Да был дома… А ты что хотела‑то? Говори, не стесняйся.
Гостья вздохнула:
– Да вот, послала Архипку, братца, с деньгами на Чертолье… Теперь вот опасаюсь – не зря ли? В городе, чай, гулянье начнется, пиво‑брагу на улицы выкатят, да как бы и не водку… Упьется народ. Ой, зря послала Архипку, зря…
– А зачем послала‑то?
– Да к Никодиму‑купцу, с долгом. Ходила вчера по торжищу, приглядела себе ожерельице… дай, думаю, куплю, пока тятенька с товаром в отъезде. А деньгов‑то и не хватило… Хорошо, купец знакомцем оказался, – отправь, говорит, служку ко мне на усадьбу – принесет оставшуюся деньгу… Во сказал, да?! Да рази служкам можно деньги доверить? Братцу родному токмо! Его и послала… Вот и тревожусь теперь, наверное, надо было подождать до завтрева.
– Да ничего с твоим братцем не сделается, – отмахнулась хозяйка. – А что за ожерелье‑то? Хоть красивое?
– Эвон! – Филофея с готовностью сбросила с плеч летний полупрозрачный платок с затейливой вышивкой. Ох, та еще была девица – ужас, как приодеться любила! И ведь знала, к кому зайти, похвастать.
– Ухх! – искренне восхитилась Василиска. – Вот это красотища! Никогда такого не видывала.
Гостья зарделась, словно бы похвалили не ожерелье, а ее саму. И в самом деле, изысканной красоты было ожерелье – серебряное, с золотыми вставками‑листьями вокруг карминово‑красных ягод – рубинов. Из богатой торговой семьи была Филофея – могла себе позволить.
– Ой, красиво, ой, красиво! – еще раз похвалила хозяйка.
– А у меня еще и помада фрязинская есть, и румяна с белилами! Идем‑ка в гости – покажу.
– В гости… Ой, я у суженого только спрошусь, ладно? Ты иди пока…
– Ну, жду! – Покинув светлицу, Филофея резво сбежала с крыльца и вышла на улицу. Жила она рядом, в хоромах купца Ерофеева, знаменитого на Москве торговца.
– Ну? – выйдя из сеней, усмехнулся Иван. – В гости попросишься?
– А ты откуда знаешь?
– Да вы так тут галдели – не то что в сенях, на улице слышно.
– Так у Филофеи братец на Чертолье ушел, беспокоится.
– Ой, эко дело! – юноша рассмеялся. – Чай, братцу‑то ее не пять лет. Почти вьюнош уже, что с ним случится‑то белым днем? Нет, не из‑за братца Филофейка заглядывала – ожерельем своим похвалиться. Что, в самом деле – богатое?
– Красивое. Так я схожу?
– Сходи, что уж с тобой делать? Смотрите, сильно там не малюйтесь, а то люди на улице испугаются.
– Да мы немножко… – Василиска проворно застегивала сарафан.
– Знаю я ваше «немножко»… Ла‑адно, ла‑адно, не обижайся.
– Ты пока поспи. – Девушка чмокнула Ивана в щеку.
– Да уж, поспишь тут, – шутливо нахмурился тот. – Скоро ребята с площади вернуться должны, ужо расскажут, что видели.
Иван словно в воду глядел! Едва только Василиска скрылась в соседских воротах – юноша наблюдал за ней из окна, – как в конце улицы появились две фигуры в коротких кафтанах: одна – щупленькая, а другая – здоровая. Фигуры о чем‑то азартно спорили.
– А я говорю – он правильно крест целовал, вовсе не по‑лютерскому.
– Нет, по‑лютерскому! Люди ж в толпе говорили!
– Хм, люди… Сами не знают, чего несут! Ну, пойми ты, с чего б Дмитрию лютеранином‑то быть? Католиком – еще понимаю…
Не переставая спорить, парни вошли в дом.
– Иване, квас‑то еще не весь выпил?
– А вас там что, пивом‑брагой не напоили?
– Ага, напоят, как же! Чай, и без нас есть кому пить.
Сбросив кафтаны, парни испили квасу и развалились на сундуках.
– Ну? – нетерпеливо поинтересовался Иван. – Чего развалились? Рассказывайте!
– Так чего рассказывать? – Митька приподнялся на локте. – Подле лобного места отслужили молебен, все как положено, прилюдно. После Арсений‑архиепископ благословил само… тьфу ты, Господи… Дмитрия‑царя иконой, – какой именно, мы не рассмотрели, далеконько стояли, да и толпились там все, кричали. Тут и псалмы запели, а поляки – вот умора – в литавры ударили, затрубили в трубы: думают, раз песни поют, так нужна и музыка! Тут к Дмитрию подошли священники и повели в Архангельский собор, где царь, говорят, приложился к гробу Грозного Иоанна. Мы с Прошей, правда, в собор не попали, стояли вместе со всеми на площади. Из собора Дмитрий прошествовал в тронную залу, откуда выслал на площадь ближнего боярина своего – Богдана Бельского. Бельский ничего интересного не сказал, лишь призвал всех верой и правдой служить государю. – Митька потянулся. – В общем, потом мы домой пошли – уж больно жарко стало.
– Из наших, приказных, никого не видели?
– Нешто разглядишь в этакой‑то толпище?
– Поня‑атно…
Иван задумчиво заходил по комнате.
– Да не маячь ты, Иване, – неожиданно улыбнулся Прохор. – Мы ведь видим, с чего ты себя коришь – мол, прокорму нет, так?
Ничего не ответив, Иван подошел к окну и посмотрел вдаль.
– Зря не переживай, брате, – подойдя, Митрий положил ему руку на плечо. – Было время – ты нас кормил, а теперь – не обессудь, уж мы тебя покормим. Проша кузнечит, я переписчиком подрядился… проживем.
– Ну уж… – Иван отвернулся, улыбнулся, стараясь, чтобы друзья не видели, как заблестели глаза.
– А зеркало смотри, не продавай, Иване, – с сундука подал голос Прохор. – Больно уж оно Василиске по нраву. Она, кстати, где?
– Да в гостях, к вечеру ближе явится.

К вечеру, перебив парням послеобеденный сон, явились обе – Василиска и Филофея, соседка.
– Слушайте, парни, у Филофеюшки братец пропал!
– Как пропал?
– Да так… Пошел на Черторый к купцу Никодиму и запропастился. С обеда еще.
– Что ж, – Иван окинул взглядом друзей. – Ужо прогуляемся до Черторыя?
Прохор с Митрием степенно кивнули:
– Да уж, конечно, сходим!
Добрым молодцам собраться – подпоясаться. Вот и наши: надели кафтаны, прицепили сабельки, за пазуху – по‑московски – кистень, острый ножик – за голенище, все, вроде бы, собралися…
Девчонки помахали им вслед из окошка да взожгли свечи.
– Ну, вот, – азартно потерла ладони Филофея. – Теперь и приодеть тебя можно будет без спешки. Набелить, нарумянить, подсурьмить брови… Вернутся – ахнут!
– Да ну… А вдруг да не понравится?
– Что ты, подруженька! С ног свалятся – точно.

А парни деловито шагали к Москве‑реке. Спрямляя путь, свернули с Якиманки в проулок – все ближе. Выйдя к реке, закричали лодочника… Город гулял, наслаждаясь дармовым угощением, по обычаю, выставленным на улицы новым царем. Повсюду слышались песни, шутки, веселые крики. Где‑то играли на дудке, где‑то плясали, а кое‑где – уже и дрались, как же без этого? По улицам бродили полупьяные толпы молодежи, люди постарше степенно сидели за столами, а кто упивался, просто‑напросто падал лицом в серую дорожную пыль. Смеркалось.
Докричавшись, наконец, лодочника, друзья переправились через реку и быстро пошли к Черторыю. Миновали веселящуюся Остоженку, вышли на Чертольскую – там было еще пьянее, да и народишко жил тот еще, правда, к уверенным в себе молодым людям, да еще вооруженным, приставать опасались.
Купец Никодим Рыло встретил новых гостей радостно:
– Заходи, парни! Пить‑гулять во славу царя‑батюшки будем! Эй, дворня, тащите‑ка новый бочонок!
Пришлось выпить – а как откажешься? Утерев подбородок, Иван поблагодарил хозяина и поинтересовался насчет Архипки.
– Архипка, купца Ерофеева сын? – улыбнулся хозяин. – Да был, был, мед‑пиво пил. Вот, только что ушел, вы с ним едва‑едва разминулись.
– А куда пошел, не сказывал?
– Да к пристани. Так, говорит, ближе…
– Это где‑то он по пути заплутал, – задумчиво протянул Митрий. – Там, на Черторые, ведь заброшенных изб много…
– Да поразвалились все эти избы давно, – Никодим отмахнулся. – Одни бревна – и заходить страшно, как бы не придавило! Вы пейте, пейте, а за отрока не беспокойтесь – дело молодое, может, девку какую по пути встретил?
Купец скабрезно засмеялся, ну а парни, простившись и поблагодарив за вино, решительно удалились. Раз уж обещали девке отыскать братца – отыщут. А вина можно и после выпить, сколько влезет.
Пройдя темным переулком с покосившимися заборами, зашагали вдоль заросшего репейником и чертополохом оврага – ведущая напрямую к реке тропинка как раз и шла мимо, за избами. Иван внимательно всмотрелся вперед – хоть и темновато уже было, да видно, что к пристани никто не шел, не спускался, – обширная, поросшая невысокими кустами пустошь выглядела совершенно безлюдной. Ну, не мог больше никуда деться парень! Либо спускался бы к реке, либо – шел бы сейчас рядом с избами… А может – лежит убитый в кустах? Или – в избах?
– Митрий, давай по кустам, мы – по избам, – живо распорядился Иван. – Ты, Прохор – с той стороны, а я с этой. Ежели что – кричим.
Обнажив саблю, Иван перешагнул валявшиеся на земле ворота и, войдя на пустынный двор, внимательно огляделся. Покосившийся забор отбрасывал под ноги длинную размытую тень.
– Архип, – оглядевшись, негромко позвал Иван. – Эй, Архипка!
Показалось, кто‑то шевельнулся в избе…
Юноша осторожно подошел к входной двери… Чей‑то пронзительный, словно бы нечеловеческий крик внезапно полоснул по ушам!
Выставив вперед саблю, Иван рванул дверь… и отпрянул, пропуская орущую, бросившуюся под ноги тень. Кошка! Черт бы тебя побрал…
– Эй, есть здесь кто‑нибудь? – громко позвал юноша.
Никто не отзывался. Сквозь провалившуюся крышу были видны первые звезды. Осторожно осмотрев горницу, Иван вышел во двор и, обследовав амбар, выбрался прочь, направляясь к следующей избе, вернее, к ее скелету, черневшему обожженными балками саженях в пяти левее…
На всякий случай покричал:
– Прохор, как там у тебя?
– Ничего, – тут же отозвался Прохор.
Ого! Да он совсем рядом, оказывается.
– Там все прогнило уже, – выйдя из‑за ограды, пояснил молотобоец. – Не зайдешь – крыша обвалится.
– Ну, ясно, – Иван повернулся, махнул рукой и хотел было еще что‑то добавить, но не успел – кто‑то громко закричал на пустыре, ближе к реке.
Парни переглянулись:
– Митька?
И со всех ног бросились к пустоши. Метнулись под ноги репейники, колючие кусты, ямы. Обиженно залаяв, бросились прочь растревоженные бродячие псы. Пахнуло какой‑то затхлостью, тленом и еще чем‑то мерзостным, не поймешь даже сразу – чем.
– Сюда! – выскочив из кустов, замахал рукой Митька. – Скорее!
Парни подбежали к приятелю в един миг:
– Ну?
– Он здесь, Архипка‑то… Похоже, дышит…
Отрок лежал на спине, раскинув в стороны руки. Кафтан его был расстегнут, рубаха разорвана на груди – однако кожа чистая, белая, без всяких порезов и крови.
– Видать, не успел… спугнули… – пояснив, Митька нагнулся к мальчику и, потрогав пульс, легонько побил по щекам.
– А? Что? – Отрок испуганно распахнул глаза. – Кто здесь?
– То я, Иван, не видишь, что ли?
В светлых глазах мальчишки проскользнуло узнавание и несказанная радость:
– И верно – Иван! Господи… А где же тот, страшный… Ошкуй!
– Ошкуй? – Парни вздрогнули. – Как ты сказал?
– Ошкуй, – постепенно приходя в себя, уверенно повторил отрок. – То есть – тело человечье, а голова – медвежья. Белая такая, зубастая… Господи‑и‑и… – Архипка вдруг зарыдал, бессильно уронив голову.
– А ведь он не мог далеко уйти, – Прохор сильнее сжал в руке саблю. – Ошкуй это или кто еще, но он где‑то здесь, в кустах, прячется! Осмотрим, пока не совсем стемнело?
– Запросто! – Иван попробовал пальцем клинок.
Оставив обладавшего недюжинными медицинскими знаниями – еще с французских времен – Митрия с отроком, парни пошли к чернеющим ореховым зарослям, тянувшимся до самой балки, – больше здесь просто негде было спрятаться. Иван чувствовал, как азарт погони и злость встают откуда‑то из груди, поднимаются, делаясь все шире и шире… вот уже ударили в голову…
– Слева! – крикнул вдруг Прохор. – Вон там, у жимолости!
Ошкуй – или какая иная тварь, – услыхав крик, дернулся, выскочил и, согнувшись, со всех ног припустил к пристани.
– Бросится в реку – не догоним! – кричал на ходу Прохор.
Иван понимал и другое – если эта тварь не ошкуй, а все же человек… На берегу было довольно людно. Пойди, разыщи! А бежала тварюга быстро, не угонишься. Иван пару раз споткнулся и чуть было не упал, выронив саблю, тем не менее не останавливался, бежал, не слыша позади крика Прохора, – тому повезло меньше, он угодил‑таки в какую‑то яму, коих было множество на Чертолье, и теперь вот отстал, выбирался…
А Иван сознавал, что не успевает…
Позвать людей? А как же!
Иван на бегу закричал во все горло…
Не хватало воздуху, и получилось тихо… Впрочем, похоже, кто‑то услышал…
– Держи его, держи‑и‑и!
Бах!
Юноша на бегу запнулся о какую‑то корягу, перевернувшись, упал, едва не сломав шею… А когда поднялся на ноги – фигура бегущего маячила уже далеко впереди. Эх, сейчас бы пистоль… а лучше – пищаль…
И тут грянул выстрел!
Иван инстинктивно пригнулся – показалось, что стреляли в него. У ошкуя – пистоль? Господи…
Выстрел раздался еще раз!
Стрелял тот самый, что бежал впереди… впрочем, там маячило уже довольно много людей. И стрелял вовсе не в Ивана.
Услышали!
Услышали, господи!
Спустившись к пристани, юноша, тяжело дыша, подбежал к стрелку:
– Ну что, попали?
– Навряд ли, – с сожалением отозвался тот. – Ловкий, стервец, оказался – похоже, выплыл.
Он обернулся, и Иван не сдержал удивленного крика, увидев перед собой… стряпчего Артемия Овдеева!
– Вот так встреча! – заулыбался тот. – А это кто там позади, с саблей?! Никак, Прохор? Господи, парни… Вас‑то я и ищу!

Глава 9
Земский двор

Новый царь выказал большой ум и способности к государственным делам.
М. Острогорский. Учебник русской истории

Июнь – июль 1605 г. Москва

Белила ложились ровно. Высунув от усердия язык, купецкая доченька Филофея проворно работала беличьей кисточкой – мазала сверху вниз, а щеки – еще и вкруговую, да все приговаривала:
– Во‑от, во‑от, во‑от… Ну, таковой красавицей станешь, Василисушка, жених возвернется – не узнает.
– Уж пора бы возвернуться‑то, – озабоченно промолвила Василиска. – Ишь – смеркается.
– Ничего, успеют – трое парняг, чего с ними сделается‑то? Братца бы токмо нашли.
– Найдут. Раз пошли – найдут. Из‑под земли вытащат – уж они такие.
Покончив с белилами, Филофея аккуратно сложила их в шкатулку, точнее, в небольшой сундучок, в котором, кроме белил, еще имелись румяна, помада, кисточки и разные благовонные притирания. Назывался весь этот наборчик просто – «сундучок», такими у Москвы‑реки торговали купцы‑персияне. Стоил «сундучок» денег немаленьких и был по карману далеко не всем, а уж у кого был, те всячески им хвалились, вот как сейчас Филофейка. Да, там еще небольшое зеркальце было, в «сундучке»‑то.
Умело подсурьмив подружке брови, гостья приступила к щекам. Тут нужно было не торопиться, красить тщательно да следить, чтоб румяна ложились ровным кругом – чуть скривишь, совсем не по‑модному будет.
– Ну вот, – девушка с довольным видом оглядела результаты своего труда и протянула зеркало. – На‑ко, посмотрись… Каково?
– Ой, красиво‑о‑о! Подай‑ко, Филофеюшка, гребень – волосы расчешу. Эвон он, на поставце лежит, гребень‑то.
Гостья потянулась за гребнем – резным, из рыбьего зуба, с изображением белого медведя – ошкуя, – оценила:
– Экий у тебя гребешок баской. А ошкуй‑то – словно живой. Ишь, щерится. С топором!
– То Иван из‑под Кром привез. Нравится?
– Очень! – призналась девушка.
Василиска рассмеялась, махнула рукою:
– Так забирай, коли понравился!
Филофея явно обрадовалась, но для вида, конечно, покочевряжилась, так, самую малость, чтобы подружка не передумала, – гребешок‑то купеческой дочке и впрямь сильно понравился. А уж если что ее нравилось – умрет, но выпросит или купит, как вот ожерелье, к примеру. Да уж, своенравной девушкой была Филофея, но ведь и доброй – коли подарок приняла, сразу и отдаривалась, не любила ходить в должницах. Помолчала, подумала, гребешок, как бы между прочим, в рукав убрала, потом молвила:
– А тебе, Василисушка, вижу, румяна глянулись?
Василиска зарделась – да, румяна б ей не помешали… как и белила.
Филофея словно подслушала мысли:
– А, – сказала, – забирай румяна – твои. Вместе с белилами.
– Вот благодарствую! – Подружки обнялись, закружились, смеяся, по горнице… даже не услышали, как вошли парни.
– Вот это да! – Поглядев на накрашенную Василиску, Иван живо спрятал улыбку в кулак.
Ну, а Прохор с Митрием не стеснялись – ударились в покатуху.
– Ох, – держась за живот, смеялся Митька. – Ты, сестрица, поди, на поле собралась – ворон пугать?
– Дурни вы, – ничуть не обидевшись, отмахнулась девушка. – Ничего в красоте женской не смыслите. Верно, Ваня?
Иван закашлялся:
– Да… уж… – И быстро перевел разговор на другое, с чего, собственно, и надобно было начинать. – Филофея, мы там братца твоего привели с Чертолья. До самого дому проводили, теперь вот лежит – отлеживается.
– Отлеживается?
Гостья побледнела, и улыбка сошла с лица ее.
– Да не переживай, цел он – ни одной царапины.
– Цел? Да что случилось‑то?
– Думаю – сам расскажет.
Забыв и попрощаться, девушка убежала домой, к братцу, а Василиска, смыв под рукомойником наведенную красоту колодезной водицей, накинулась с расспросами – что да как?
Ей, конечно, рассказали… так, в общих чертах. А уж потом, после ужина, и совсем огорошили:
– Овдеева встретили, обратно на службу в Земский двор звал, – он теперя там почти главный начальник.
– Овдеева? – не поняла девушка. – А кто это?
– Стряпчий один… – пояснив, Иван рассмеялся. – То есть теперь уже не стряпчий – стольник. Недавно государем жалован!
– Та‑ак, – протянула Василиска. – Опять, значит, на старую службу? Не знаю даже – радоваться иль грустить. Опасно ведь!
– Так жисть‑то – она вообще опасная! – хохотнул Прохор.
А Митька добавил, что, в общем‑то, они еще ничего не решили, и Овдееву ничего конкретного не обещали.
– Сказали лишь, что подумаем.
Василиска покачала головой – в нарушение всех старомосковских традиций, она сейчас сидела с парнями за одним столом – уж больно любопытно было, да и вообще – кого стесняться‑то? Кругом все свои.
Парни тоже ей доверяли, а потому тут же, за трапезой, и приступили к совету. Стоит ли принимать предложение стольника? Не зазорно ли для чести? Подумав и поспорив, решили, что нет, не зазорно – все же ведь России служить будут, а не только царю. Сколько уж сменилось этих царей за столь короткое время, можно сказать, на глазах прямо – Борис, Федор, Дмитрий. Ребята, кстати, присягали одному Борису, Федору не успели, что же касаемо Дмитрия, то…
– Пусть хоть и самозванец, да ведь царь, – задумчиво произнес Митрий. – Нельзя ведь совсем без царя‑то. Нешто тогда порядок будет? Да и не царю служить будем – Отечеству! Как и служили, не переставая. Опять же, ошкуя кто ловить будет? Овдеев ведь его недострелил, промахнулся.
– Овдеев, кажется, ничего человече, – утерев губы, заметил Прохор. – И самоз… государь к нему благоволит. Как‑то под его началом служиться будет?
– Эх, был бы Ртищев!
– Что и говорить – уж Андрей Петрович нам бы растолковал, что к чему…
– Андрей Петрович бы растолковал? А у самого голова на что?
– Ладно вам спорить, – Иван поднял бокал. – Помянем Ртищева, братцы.
– Царствие ему небесное.
– Земля пухом.
Выпив, помолчали, задумались. Конечно, по всему выходило, что предложение Овдеева надо принимать – и Родине послужить, и так, для самих себя, чтоб бездельем не маяться. А порухи для чести тут нет никакой – царь Борис, которому присягали, умер, Федора – то ли убили, то ли сам убился, как бы то ни было, теперь царь – Дмитрий, расстрига он там или еще кто. Вот коронуется – и будет очень даже законным государем, и не важно, какое там у него прошлое. Честно говоря, Ивану Дмитрий был даже симпатичен – веселый такой, запросто подойдет, поговорит – не по‑царски, конечно, но, черт возьми, приятно!
– К тому ж он нас должен помнить, – добавил Митрий и тут же поправился: – Я не говорю, что мы должны специально искать его милостей, но все ж таки и бегать от них не должны.
Иван вдруг расхохотался:
– Ай да Митька! Хорошо сказал, черт: не бегать от милостей.
– Ага, – в тон ему поддакнул Прохор. – Можно подумать, они на нас дождем сыплются, милости‑то. Но, вообще – да, служить надо! Я – за!
– Я тоже! – тут же воскликнул Митька. – А ты – Иване?
– Ну и я – за, – подумав, махнул рукой Иван. – Куда ж я без вас?
Все трое молча повернулись к Василиске. Та улыбнулась:
– Что ж, мыслю – верно решили. И порухи чести тут никакой нет, не царям – Отечеству служите.
– Стало быть – так тому и быть! – подвел итог Иван. – Завтра с утра заявимся в приказные палаты.
– Оденьтесь получше, – напомнила Василиска. – Кафтаны я пересмотрю, где надо – заштопаю, а уж амуницию сами глядите.
Девушка вскоре зазевала, поднялась в светлицу, спать, а парни еще долго сидели за столом, разговаривали. Обсуждали нового царя, гадали, какие при нем будут порядки, ну и, конечно, не обошли стороной чертольского упыря – ошкуя. О нем‑то Иван потом и думал, пока не заснул. Каким образом упырь подстерег Архипку? Заранее выглядывал или так, случайно? Нет, не похоже, чтобы случайно… То есть нет, встретил‑то он его, может, и случайно, а уж дальше… Чем Архипка выделялся из толпы себе подобных подростков‑отроков? Одежкой, знамо дело – купеческий сын, не из бедных – кафтан с золотым шитьем, рубашка шелковая… На такого, в общем‑то, и любой тать вполне мог польститься – ограбить. Но вот польстился – ошкуй. «Тело человеческое, а голова – медвежья» – Иван припомнил слова отрока. Как такое быть может? Может, оборотень какой по Чертолью рыщет? Ага, а потом жир да внутренности своих жертв продает колдунам да ворожеям! Продает ли? Так ведь тогда и не выяснили… Ничего! Теперь, ужо, будет и время, и немаленькие возможности!
С такими вот мыслями Иван и заснул.
А действительность распорядилась иначе.
Овдеев, конечно, их приходу обрадовался, но от предложения заняться ошкуем презрительно отмахнулся:
– После, после, парни. Сейчас другая беда – Шуйские! Государь наказал – выделить лучшие силы. А кто у меня лучший? Что смотрите? Наслышан, наслышан я о ваших прежних подвигах, рассказали…
– Ртищев?
– Ртищев? Гм… ну да, и он тоже. Итак, – Овдеев обвел взглядом притихших парней. – Есть сведения, что князья Шуйские – в особенности Василий – замыслили злое. Небось спросите – откуда сведения? Скажу. От Богдана Бельского, ближнего к государю человека. Источник вполне надежный.
– Да… но – Шуйские! – покачал головой Митрий.
Стольник рассмеялся:
– Что, волосы дыбом встали? Ну и что, что Шуйские? Подумаешь, Рюриковичи и права на престол имеют. Нам‑то какая разница – государевым велением боярин‑батюшка Петр Басманов указал провести следствие, мы и проводим. Сыщем крамолу – о том и доложим, а уж что с крамольниками потом станется, то не нашего ума дело! Задание ясно?
– Вполне, – Иван кивнул за всех.
– Что потребуется – деньги или еще чего, – обращайтесь без стеснения в любое время – столкуемся.
Обнадежив парней, новый начальник отпустил их с миром. Вернее – с заданием. Честно сказать, оно заставило ребят призадуматься. Шуйские! Шутка ли – пожалуй, один из самых древних и влиятельных боярских родов. К таким только приблизься – прихлопнут, словно букашку какую, и следов не останется. Однако приказ‑то был получен совсем недвусмысленный – искать крамолу. Вот – осторожненько – и стали искать, уж раз взялися за гуж…
Да, им в помощь начальство милостиво придало дьяка – уже старшего дьяка – Ондрюшку Хвата. Тот, конечно, хитер был преизрядно… То и пугало – не подставил бы. Посовещавшись, решили Ондрюшку опасаться, да тот и сам не напрашивался прямиком в дело, заявив, что есть у него на примете некие людишки – то ли дворяне, то ли дети боярские, то ли бояре, но не из знатных, – несомненно, «воровским образом» связанные с братьями Шуйскими и «много про них чего знающи».
Что ж, пусть хоть так… Парни уже понимали, что главными крамольниками им придется заняться самим…
И занялись, не откладывая дело в долгий ящик, – попробуй‑ка тут, отложи, надсмотрщиков‑контролеров много – Овдеев, Петр Басманов да сам государь!
Прежде всего, в этом деле парням неожиданно помогла Филофея, вернее, ее отец, богатый купец Ерофеев. Вернувшись с Тотьмы, куда ездил с товарами, купец, прознав о помощи ребят Архипке, стал время от времени зазывать их в гости. Парни не отказывались – все ж таки соседи, а с соседями нужно жить дружно. Да и, что сказать, Ерофеевы жили богато и кормили гостей от души, сытно, а уж поили…
– Этак вы скоро совсем сопьетеся! – шутила по утрам Василиска, глядя, как то один, то другой жадно пили воду прямо из ковшика. Шутить‑то шутили, но – Иван видел – глаза у суженой были озабоченные, серьезные.
Утешил девчонку:
– Не переживай, не сопьемся!
А сам с приятелями тем же вечером – снова на двор к Ерофеевым, больно уж интересные вещи рассказывал запьяневший купец.
Вот и сегодня, слегка подпив, вытер рушником губы, переспросил:
– Шуйские?
Это Митрий специально завел про них разговор, в который раз уже.
– Шуйские, Шуйские, – покивал Митька. – Говорят, князь Василий – самый преданный царю Дмитрию человек.
– Это Васька‑то Шуйский – преданный человек?! – без всякого почтения к столь древнему роду возмутился купец. – Слыхал я, как он, по Ордынке проезжая, царя Дмитрия чертом обзывал.
– Как чертом? – не поверил Иван.
– А так! – Ерофеев засмеялся, вернее, захохотал – а был он высокого роста, чернобородый, дородный, словно истинный боярин, а не купец. – Так и сказал: черт, мол, это, а не настоящий царевич. Не царевич, а расстрига и изменщик!
– Так и сказал?
– Так! Могу под присягою подтвердить.
Купец Ерофеев был хорошим свидетелем, со слов Архипки парни уже давно знали, что когда‑то не столь давно люди Василия Шуйского подпортили купчине торговлю: сами принялись торговать мороженой семгой, от которой Ерофеев ждал больших барышей, а потому – в силу неспокойных времен – и обратился к Шуйскому за покровительством. Сдуру – как теперь говорил.
– Хоть сейчас идем в приказ! – ярился купец. – Ужо, выведу крамольника Ваську на чистую воду. Ишь, удумал – государя чертом обзывать!
Но это был, так сказать, непрямой свидетель. Подумаешь – кто‑то чего‑то там говорил. Где ж тут заговор? Хотя, конечно, в московском государстве и за одни слова могли головенку оттяпать – запросто! И все же, все же нужны были другие доказательства – хотя бы для самих себя, чтоб не ныла потом совесть, что подставили невинного человека. Как нащупать ходы к Шуйским – разговорить их слуг, дальних родичей, на худой конец, попытаться самим встрять в заговор… если он, конечно, был.
А вот это‑то наверняка утверждать было нельзя! Нет, вполне вероятно, до приезда Дмитрия в Москву Шуйские – и не только они – что‑то подобное затевали, но сейчас, когда весь московский люд всей душой и всем сердцем принял нового государя, интриговать против него было бы чересчур опрометчиво даже для членов столь могущественного и древнего рода.
Таким вот образом рассуждал Иван, но совсем по‑другому думал дьяк, точнее, уже старший дьяк, Ондрюшка Хват, веленьем Овдеева данный ребятам в помощники. Петр Федорович Басманов, что занимался пока сыском, торопил – искать, искать крамолу, выжигать каленым железом, не считаясь ни с личными заслугами, ни со знатностью рода.

На следующий день приятели, поднимаясь по широким ступенькам крыльца в приказную избу, чуть было не сшиблись с внезапно выскочившим из дверей старшим дьяком.
– Ты куда это, Ондрюша, словно ошпаренный?
– А, – отмахнулся на ходу дьяк, правда, тут же остановился, не удержался, похвастался: – Воров завчера сыскал – бегу в пыточную. Ужо, заговорят у меня! – Ондрюшка радостно потряс кулаком.
Умелый, конечно, работник был старший дьяк, и ушлый, и грамотный, но уж себе на уме – хитер, злоковарен. Улыбается всем широко, аж кажется, вот‑вот сведет скулы, с приказными приятен, а на самом‑то деле – что у него на душе? Один Бог ведает, вернее, скорее – черт. Однако новое начальство в лице Овдеева к Ондрюшке явно благоволило… как, впрочем, и к трем приятелям. Вообще, у Ивана складывалось такое мнение, что Овдеев хочет намеренно вызвать между ними соперничество. Ну, правильно, как еще древние римляне говаривали – «дивидо эт импере» – «разделяй и властвуй».
– Ишь, упырь, – пробурчал вслед уходящему дьяку Митрий. – В пыточную побежал – радуется. Нешто можно пыткою правды добиться? Мне только клещи или дыбу покажь – так я такого на себя наговорю, самому страшно станет. И в заговоре признаюсь, и в мятеже, и в том, что ошкуй чертольский – это я и есть.
– Постой‑ка! – уловив Митькину мысль, Иван постарался не выпустить ее их головы, что‑то в ней ему показалось важным, несомненно, стоящим самого пристального размышления. Ошкуй… Митька…
Зайдя в приказную избу первым, Иван уселся на стол и обернулся к друзьям:
– А ведь ты, похоже, прав, Митрий. Ошкуй‑то – не оборотень, человек!
– Угу, – хохотнул Прохор. – С медвежьей башкою!
– Не с башкою, а, скажем, в шапке, из медвежьей шкуры пошитой… Вот вам и ошкуй!
– Неплохая мысль, – одобрительно кивнул Митрий. – Только – покуда несвоевременная. Пока заговор не раскроем, не дадут нам ошкуем заниматься, для начальства сейчас упырь – не главное. Главное – Шуйские! Ох, мешают они Дмитрию, мешают…
– А Ондрюшка‑дьяк на этом карьеру свою строит, – пробурчал Прохор. – На то ведь и прозван – Хват. Ох, чувствую, похватает он сейчас и виноватых, и правых, короче, всех, до кого дотянется. Точно говорю – показания нужные со всех выбьет и об успехе доложит по начальству первым, куда быстрей нас!
– А ты ему, часом, не завидуешь, Прохор?
– Было бы кому завидовать. Прохиндей – он и есть прохиндей.

Ненадолго задержавшись в приказе, друзья согласовали дальнейшие планы с начальством – Овдеевым – и, получив «добро», до вечера занимались братьями Шуйскими, не самими, конечно, а пока только их людьми. Расспросили многих: и каретника, что лично чинил Василию Шуйскому возок, и зеленщика, что каждый день приносил в боярские хоромы свежие овощи, и нескольких холопей, и привратника, и даже какую‑то сопливую дворовую девку. Все людишки на контакт шли с охотою – еще бы, ведь парни тащили их в ближайший кабак, – но на откровенный разговор не шли и хозяина своего, князя Василия, не выдавали. То ли не хотели выносить сор из избы, то ли боялись, то ли и в самом деле никакого заговора не было, не успел еще вызреть, не дали.
Проходив целый день, вернулись в приказ хмурые.
– Ну? – попив кваску из стоявшего на подоконнике кувшинца, Митрий грустно вздохнул. – Что, пора на доклад идти? Видали, как Ондрюшка сейчас к Овдееву пробежал? Сияет! Ровно голый зад при луне – светится. Видать, выбил чего‑то… А нам и докладывать нечего. Деньги только казенные на кабак зря потратили – стыдно начальству в глаза смотреть.
– Так и не смотрите, – махнул рукой Иван. – Я один схожу, доложуся. Сиднями‑то мы целый день не сидели – все где‑то бегали. А что разузнали мало – так не повезло пока.
Потуже затянув пояс, юноша поправил воротник и, чуть улыбнувшись, вышел.

– Не повезло? – Овдеев выслушал доклад без особых эмоций. – Что ж, бывает. Ондрюшку Хвата в пример вам ставить не буду – больно уж прыток. У него в пыточной чего и не было – скажут. – Стольник раздраженно поджал губы. – А тебе, Иван, и парням твоим тако нельзя! Ондрюшка мелочь тянет – Тургенева, Калачника, прочих. А у вас дело иное – высшие бояре, князья! Тут сгоряча нельзя…
Овдеев задумался, опустив большую голову, почесал высокий, с большими залысинами лоб, и Иван вдруг неожиданно подумал, что им сильно повезло с начальством. Другой бы грозил, требовал, а этот, вишь, не торопил, выслушал спокойно. Впрочем, наверное, с боярами так и надо – осторожненько!
– Петр Федорович Басманов вас, вероятно, вызовет, – медленно произнес стольник и, неожиданно понизив голос, попросил: – Ну‑ка, Иван, глянь‑ка за дверь… осторожненько!
Послушно повернувшись, Иван приоткрыл дверь… Что‑то, невидимое в темноте, прошуршало по коридору, исчезнув за углом.
Овдеев, впрочем, ничуть не удивился:
– Так и знал – подслушивают.
– Догнать?
– К чему? «Имя им – легион». Просто прикрой дверь поплотнее.
Юноша исполнил требуемое, обернулся.
– Теперь садись, – стольник кивнул на скамью. – И не говори громко, понял?
– Само собою.
– Итак, о Басманове. – Овдеев вдруг встал, подошел к окну и на всякий случай прикрыл его ставней. Тут же зажег стоявшие на столе в бронзовом шандале свечи. И без того было душно, а от пламени свечей стало еще жарче, Иван украдкою вытер со лба пот. А вот стольник словно бы не чувствовал никакой жары, да и наступившая полутьма ему, похоже, нравилась.
– Петр Федорович Басманов Шуйских очень не любит, – тихо продолжил стольник. – Потому, возможно, будет на вас наседать, требовать ускорить следствие, побольше хватать, пытать… Ты, Иван, его не очень‑то слушай. С Шуйскими – особенно с Василием – не торопись, пытками не увлекайся, дело веди осторожно, но хватко. Не отвлекайся, – впрочем, тебе и некуда отвлекаться, других‑то дел нет.
– А упырь? – осторожно напомнил юноша. – Ну, тот, черторыйский, которого вы едва тогда не подстрелили.
Овдеев согласно кивнул:
– Дай срок, займемся и упырем… Хотя он вполне мог и утонуть – ведь больше никаких кровавых дел на Москве не случалось. Впрочем… – Стольник наморщил лоб. – Там ведь парнишка какой‑то проходил, потерпевший… знакомый ваш… как его?
– Архипка, купца Ерофеева сын.
– Ах, купца Ерофеева… Он что рассказывал‑то? Лица, лица упыря, случайно, не разглядел? Опознать сможет?
– Не разглядел, к сожалению, – Иван махнул рукой. – Темновато было. Да я ведь уже о том докладывал.
– Да помню, помню… – Овдеев неожиданно улыбнулся. – Значит, так: наказываю Ондрюшки Хвата успехам не завидовать, следствие вести осторожно и тщательно. О ходе расследования каждый день докладывать мне.
Иван вскочил со скамьи:
– Слушаюсь, господин стольник! Разрешите идти?
– Идите, господине Леонтьев. Работайте. И да пошлет Господь нам удачу.
– Ондрюшки Хвата успехам не завидовать, следствие вести осторожно и тщательно! – с порога выпалил юноша. – Не мной сказано, но начальством. Сиречь – обязательно к исполнению.
Митрий тут же заулыбался:
– Вот славно! Теперь уж можно не торопиться, кого попало не хватать и вообще…
Прохор перебил его, небрежно махнув рукой:
– Можно подумать, мы раньше кого попало хватали!
– Ладно, парни, не ссорьтесь! – потерев ладони, Иван посмотрел в окно, на длинные темные тени соборов и кремлевских башен. – Похоже, смеркаться скоро начнет. Рабочий день, считаю, закончен, поехали‑ка, братцы, домой. Василиска пирогов обещала напечь.

С утра сияло солнце. Выбравшись откуда‑то из‑за Скородома, оно отразилось в спокойных водах Москвы‑реки и Яузы и, чуть приподнявшись, зависло над маковкой деревянной церквушки Флора и Лавра. Оттуда и светило – прямо в глаза вышедшему на крыльцо Ивану. Тот был уже одет по‑рабочему – темный кафтан доброго немецкого сукна, узорчатый пояс с засунутой за него плеткой, сабля у пояса хоть и не висела – неприлично было ходить по городу с боевым оружием, сабля не шпага, а Россия не Франция, зато топырился за пазухой кистень, в кошеле на поясе тяжело перекатывалась свинчатка – кастет, а за голенище правого сапога был засунут длинный и узкий нож. Без подобного набора ни один московский житель на улицу выходить не рисковал в любое время суток: еще памятны были страхи о великом недавнем голоде, когда люди охотились на людей ради человечьего мяса.
Сейчас, правда, народ стал жить лучше, но все равно хватало на Москве разбойников. Новый государь, правда, по словам Овдеева, обещался навести в городе – да и по всей необъятной стране – образцовый порядок: воров да татей выловить и казнить, заборы – снести, выстроить вместо теремов да палат красивые европейские дома с большими стеклянными окнами, усилить стражу, чтоб люди могли ходить без опаски и днем, и ночью. Да‑а, намеренья‑то благие… вот только сбудутся ли?
Ну, где там они?
Иван обернулся, поджидая Митрия с Прохором. Ни тот ни другой что‑то не торопились спускаться во двор, а ведь пора уже было ехать в приказ. И чего, спрашивается, копаются?
– Иване!
Послышалось?
– Господине Иван!
Нет, точно – позвали откуда‑то из‑за ворот. И голос такой тонкий, женский… нет, не женский – отроческий. Эвон, заглядывает во двор светловолосая голова – Архипка, сосед.
– Здрав будь, соседушка, – улыбнулся Иван. – Чего тебе?
Архипка прищурился:
– Поговорить бы с глазу на глаз… Хоть здесь, у ворот.
– Ну… Только быстро!
– Я быстро…
Иван вышел за ворота. Архип был явно взволнован, лицо какое‑то осунувшееся, бледное, глаза покрасневшие, видать – не спал. Неужто снова ошкуя увидел?
– Дружок у меня есть, Игнат, – покусывая губу, произнес отрок. – Тургенева Петра доверенный служка… В лапту с ним играем.
– С Тургеневым Петром?
– Да нет, с Игнаткой. Он хороший парень, ну, ей‑богу, хороший, чужого не возьмет никогда, честный, вот‑вот в приказчики выбьется…
– Честный приказчик? – Иван еле сдержал ухмылку. – Это что‑то новенькое. Ну, что замолк? Говори дальше. В чем, вообще, дело‑то?
– А в том, что схватили его вчерась сыскного приказу люди! – опасливо оглянувшись по сторонам, единым духом выпалил мальчик. – Матушка его убивается, плачет – свели, говорит, со двора, незнамо куда…
– А кто свел‑то? Откудова знаешь, что приказные? Может, воры какие, разбойники?
– Матушка Игнаткина молвила. Приходили, грит, пять человек, а главный – хитроглазый такой, шустрый, с бороденкою сивою. Старшим дьяком назвался.
– Ондрюшка… – задумчиво прошептал Иван. – Ондрюшка Хват…
– Чего?
– Ничего, – юноша оглянулся. – За что его взяли‑то?
– Про то не ведаю, – Архипка вздохнул. – И матушка его – тоже. Убивается посейчас, плачет – один ведь у нее Игнатка‑то.
– Ладно, не переживай, – успокоил мальчишку Иван. – Коли не виноват, выручим дружка твоего.
– Да ни в чем вины его нету! А коли выручишь… Христом Богом клянусь, господине Иван, уж в долгу не останусь…
– Ладно, потом благодарить будешь, – отмахнулся Иван. – И не реви – сказал же, выручим дружка твоего. Если вины на нем нет, конечно.
– Да нет, нет вины…
На дворе послышались крики Прохора с Митькой:
– Иване! Иване! На службу ехать пора.
– Ну, беги до дому, Архип. – Хлопнув отрока по плечу, Иван заглянул в ворота: – А, поднялись, бездельники! Чего разорались? Я‑то давно на дворе.
Вскочив на коней, помчались, понеслись по Большой Якиманке к Москве‑реке, а уж там по наплавному мосту – в Кремль, в приказные палаты. Чем ближе к центру, тем становилось больше прохожих – мастеровых, грузчиков, подьячих. Сновали в толпе мелкие торговцы, вкусно пахло ранними огурцами, петрушкой, укропом.
Митрий даже потянул носом и сглотнул слюну:
– Ужо севечер Василиска затируху с укропом да огурцом сладит. Обещала вчера.
Прохор расхохотался в седле, крикнул:
– Ты не о еде думай, о деле!
– Так о деле‑то – никогда не поздно.
Проскакав вдоль кремлевских стен, спешились, кивнули знакомым стрельцам‑стражникам. У дальних ворот, тех, что вели к покоям нового царя, караул был иной, польский, видать, государь не очень‑то доверял стрельцам, как и вообще – московским людям. Ворота те, между прочим, были уже распахнуты настежь.
Парни привязали лошадей к коновязи и, повернувшись, разом перекрестились на золотые купола Успенского собора.
– Бог в помощь, работнички! – насмешливо произнесли рядом. – Как служится?
Парни обернулись, увидев перед собой… самого царя Дмитрия! Совершенно без охраны, в польском коротком кафтане желтого сукна, в затканной золотом бархатной однорядке, в красный сапогах на высоких каблуках и высокой барашковой шапке, царь выглядел сейчас записным щеголем.
Парни поклонились:
– Здрав будь, великий государь!
– Здорово, здорово, – Дмитрий по‑простецки поздоровался со всеми за руку. – Значит, теперь у меня на Земском дворе служите? Рад, рад. Басманов с Овдеевым вас хвалят… А я вот не похвалю!
– Нешто прогневили тебя, государь?
– Чертольского упыря когда словите? – жестко поинтересовался Дмитрий. – Или как вы там его промеж собой называете – ошкуя? Что смотрите? Ведаю, про все ваши дела ведаю – на то я и царь, черт возьми!
– Словим, великий государь! – Друзья вновь поклонились. – Обязательно словим. Вот только сперва крамолу сыщем.
– Да, – Дмитрий потемнел лицом. – Крамолу, конечно, сперва сыскать надо… Но и об упыре не забывайте! А то что же получается – прямо посреди Москвы, чуть ли не у кремлевских стен упырь какой‑то завелся, злодей‑потрошитель. Перед Европой стыдно! С жильем как у вас? – Царь неожиданно улыбнулся и сменил тему.
– Да усадебку не отобрали пока.
– И не отберут. Я подпишу указ – Овдееву укажу, чтоб бумаги все приготовил.
Парни радостно переглянулись:
– Спаси тя Боже, великий государь!
– Да хватит вам все время кланяться, – прищурился Дмитрий. – Прямо хоть не скажи слова. Зазвал бы вас в гости – поболтать, с тобой, Митька, сыграть в шахматы… Да только, боюсь, не пропустят вас мои бояре. Да и играешь ты, Митька, уж больно хорошо – не стыдно будет самого царя обыгрывать?
Митрий не успел ответить – к царю уже с криками бежали бояре:
– Батюшка‑государь, батюшка‑государь…
– Во, видали? – Царь непритворно вздохнул и с досадой покачал головой. – Шагу ступить не дают. Ладно, будет время – обязательно загляну к вам в приказ.
Махнув на прощанье рукой, Дмитрий неспешно направился навстречу боярам.

В этот день приятели решили разделиться, естественно – в целях ускорения следствия. Овдеев, правда, не очень торопил, но Петр Федорович Басманов, пользуясь своим высоким положением у государя, наехал‑таки, пообещав «сбросить с должностных чинов в простые пристава», коли через пару дней вина Василия Шуйского не будет полностью установлена. Пару дней… Хорошо ему говорить…
Иван все же заглянул в пыточную, вспомнил про данное обещание. В сыром полуподвальном помещении смердело нечистотами, давно немытым человеческим телом и кровью. Кто‑то стонал, кто‑то надсадно отхаркивался, кого‑то деловито били.
– Где тут Ондрей Хват?
– Старший дьяк? – узнав Ивана, улыбнулся дюжий мускулистый мужик – пристав. Показал рукою. – А эвон, в той каморе. С Елизарием‑катом допрос ведут.
Поморщившись от внезапно раздавшегося дикого крика, юноша прошел в дальний конец полутемного коридора и, сплюнув, решительно толкнул дверь.
В небольшом помещении с низким сводчатым потолком и каменным полом была устроена дыба, на которой, подвешенный за вывернутые за спину руки, висел голый по пояс парень с разбитым лицом и потухшим взором. С носа на грудь капала красная юшка, стоявший рядом кат Елизарий – здоровенный бугай с бугристыми мышцами и маленьким лбом, внезапно взмахнув кнутом, ударил парнишку по спине. Брызнула кровь, несчастный выгнулся, заорал надсадно и громко:
– Не на‑а‑адо!
– Ожги‑ка его еще разок, Елизар, – коротко приказал сидевший за небольшим столом прямо напротив дыбы дьяк – Ондрюшка Хват.
Палач послушно исполнил указанное. Парнишка завыл…
– Могу единым ударом хребтину перешибить, – покосив глазом на вошедшего, похвастал кат. – Показать?
– Перешибешь, когда скажут. – Дьяк жестко прищурился и посмотрел на вошедшего. – Ба‑а! Какие люди! Что, тоже кого пытать понадобилось? Занимай, Иване, очередь на Елизара – знатный кат, дело свое дюже знает. Мертвый заговорит.
Палач от похвалы покраснел и конфузливо поклонился:
– Мы, это… Мы завсегда рады… Кликните только, господине Иван…
– Ох, Елизар, Елизар, – усмехнулся вошедший. – Сколь тебя знаю, ты все тот же скромник. И не меняешься совсем, не стареешь даже…
– Ни одного седого волоска! – скромно потупился кат. – Хоть и работенка того, тяжелая…
– Да уж, оно конечно, – посмеялся Иван. – А лет‑то тебе сколько?
– Сорок пять!
– От, надо же! – завистливо подивился дьяк. – Нам бы с тобой, Иван, в годах так вот сохраниться… У тебя, Елизар, поди, и внуки уже?
– Внучка, Меланьюшка… – Глаза палача зажглись вдруг такой любовью, такой необыкновенной нежностью, что Иван подивился на миг – уж больно нелепо выглядел в руках такого человека окровавленный кнут. Впрочем, чего тут удивляться? Внучка внучкой, а служба службой.
– Был у меня во Франции один знакомый кат, – ностальгически вздохнул юноша. – Поэт, между прочим… Ну, да я не об этом. Слушай, Ондрюша, за тобой, говорят, паренек один есть… ммм… Игнатом, кажется, кличут.
– Игнат, Михайлов сын? По делу Петра Тургенева?
– Ну да, да…
Ондрюшка расхохотался:
– Так вон он, на дыбе и висит.
Услыхав свое имя, отрок со страхом приоткрыл левый глаз, правый не открывался при всем желании – так заплыл синяком.
– Ишь, смотрит, – хохотнул дьяк. – Говоришь, нужен?
– Ну да, – Иван кивнул. – Поработать с ним вдумчиво… С Овдеевым я согласую.
– Что ж… – Ондрюшка почесал бороду. – Сегодня он мне еще нужен, ну а завтра – милости прошу, забирай. На себя только переписать не забудь.
– Не забуду. А сегодня никак нельзя его?
Дьяк задумчиво поморщил лоб:
– Если только к вечеру…
– До вечера вы его тут так уделаете, что…
– Мы? – встав из‑за стола, Ондрюшка Хват потянулся. – Пойдем‑ка, Иване, на улицу, воздухом хоть подышим… Ты, Елизар, за подследственным пока последи… дыбу‑то ослобони… во‑от…
А на улице разгорался солнечным блеском чудесный летний денек – теплый, но не жаркий, с дующим с Москвы‑реки ветерком, с медленно плывущими облаками, молодыми березками под самым окном и пронзительно‑голубым небом.
– Хорошо‑то как, Господи! – умилился дьяк. – Вот этак, выйдешь когда из застенка – тогда только всю эту красоту и почувствуешь… Тебе парень‑то этот, Игнат, зачем нужен?
– Да так… Есть она мысль…
– А я‑то его хотел было лиходеем пустить. – Ондрюшка Хват вновь посмотрел в небо. – Да, чувствую, слабовато будет… Хлипкий парнишка‑то, сейчас‑то мы его, считай, не бьем, пугаем, а коли злодеем‑крамольником его выставлять – это ж полную пытку надо…
– Само собой, – кивнул Иван.
– А он ее выдюжит?
– Сомневаюсь.
– Вот и я – сомневаюсь. Так что вечером, так и быть, забирай… Мать его тут приходила, еду принесла… я сразу‑то запретил, а потом закрутился, про нее и запамятовал совсем. Боюсь, как бы теперь не нажаловалась… Батогов‑то неохота отведать.
– Батогов? – изумился Иван.
– А ты что, не слыхал новое царево распоряженье? – Дьяк удивленно округлил глаза. – Так и сказано – ежели из приказных кто уличен будет в мздоимстве, мошенничестве, волоките иль посетителей забижать будет – в назиданье другим бить того батогами нещадно!
– Ну?!
– Вот те и ну! С Разрядного приказа уже, говорят, пятерых отдубасили. Прилюдно, на площади. Народишко кругом стоял, смеялся да приговаривал – так, мол, вам, крапивное семя, так! Вот теперь и смекай – как бы никого не забидеть. Ты уж, как парня на себя перепишешь, передачку‑то разреши да с матерью будь поласковей.
– Буду, – пообещал Иван. – Куда уж теперь денешься?

Игнатку он освободил этим же вечером. Переписал на себя, вывел к матери, та – довольно молодая еще, простоволосая женщина – аж обмерла, запричитала радостно, потом обернулась к Ивану, на колени бухнулась:
– Храни тя Господи, боярин младой!
– Да не боярин я, – отмахнулся юноша. – Сыне боярский. Ты, мать, к синяку‑то свинчатку привяжи – пройдет.
– Ужо привяжу! – Мать ласково гладила сына по голове. – Синяк‑то – ништо, и дыба – невелика беда. Главное, голову не срубили. Живой!
– Голову у нас, мать, теперь рубят только по приговору суда или Боярской думы, утвержденного царем‑батюшкой, – неожиданно обиделся Иван. – Понимать надо!
– Господине! – позвал кто‑то.
Иван обернулся: у крыльца стоял Елизар, палач, и держал в руках кафтан, добротный такой, зеленый, с желтыми красивыми пуговицами.
– Малец‑то, вишь, кафтанец в темнице забыл… А нам чужого не надо!
– Эвон, малец твой… – Иван усмехнулся, кивнул. – Отдай матери.
Елизарий с поклоном протянул кафтан:
– Возьми, матушка, да не рыдай так, не гневи зазря Господа.
Развернувшись, палач простился с Иваном и быстро зашагал прочь, – видать, были еще дела.
– Это кто ж такой? – Перестав причитать, женщина деловито набросила на сына кафтан.
– Кат, – меланхолично отозвался Иван. – Елизарием кличут. Он кафтан и принес.
– Видать, хороший человек, – перекрестилась женщина. – Совестливый.
– Наверное.
Пожав плечами, юноша поднялся в приказ. Нужно еще было уладить освобожденье с Овдеевым, да и так, доложить кое о чем – не зря ведь день прошел, удалось‑таки разговорить парочку Василия Шуйского холопов.
Впрочем, о князе Василии стольник теперь не слушал, сразу же перебил, обрисовав изменившуюся ситуацию короткими рублеными фразами:
– Нет больше Василия Шуйского! Кончился. Арестовал его государь. Скоро казнь.
– Вот как…
– Так… – Овдеев немного помолчал, а затем понизил голос, как делал всегда, когда хотел сказать что‑то особенно важное: – Ты со своими парнями другим лиходеем займись – Михайлой Скопиным‑Шуйским. Вот кто, думаю, настоящий крамольник! Умен, злоковарен, молод – всего двадцать лет. А уже о таких чинах возмечтал, другим‑то и к пятидесяти не снилось. Вот об этом Михайле я, с вашей помощью, должен знать все: где, с кем, в какое время бывает, о чем разговаривает, даже – что думает! Ясно?
Юноша молча кивнул.
– Свободен, – махнул рукой стольник.
Поклонясь, Иван обернулся в дверях:
– Я тут парнишку одного, по тургеневскому делу, к себе забрал…
– Тургенева завтра казнят, – поморщился стольник. – А посему – с парнем этим можешь делать, что хочешь. Хочешь – выпусти, хочешь – по какому другому делу пусти.
– Лучше соглядатаем своим сделаю.
– Тоже верно. Еще вопросы?
– Нет.
– И славно! Михаил Скопин‑Шуйский – вот теперь ваша главная задача!

Глава 10
Добрый царь

Немного времени спустя князь Василий Шуйский был обвинен и изобличен… в преступлении оскорбления величества и приговорен императором Дмитрием Ивановичем к отсечению головы…
Жак Маржерет. Состояние Российской империи и великого княжества Московии

Июнь – июль 1605 г. Москва

Людское море волновалось на площади, переливалось волнами, кричало, било через край, иногда создавалось впечатление, что вот‑вот выйдет из огражденных краснокирпичными стенами берегов, выплеснется в Белый город и, затопив его тысячеголосым многолюдством, ухнет с холмов вниз, в Москву‑реку. Занявших кремлевские башни поляков, похоже, это сильно тревожило, не раз и не два уже какой‑нибудь нетерпеливый жолнеж вытаскивал из ножен саблю… вполне понимая, что, ежели что случится, никакая сабля не поможет, да что там сабля – не помогут ни пищали, ни пушки.
Вокруг помоста отряды рейтар расчистили место, ждали, – именно отсюда должны были перечислить все вины казнимого. А на лобном месте уже прохаживался кат – здоровенный, в переливающейся на солнце рубахе кроваво‑красного шелка. Топор – огромных размеров секира – блестел, небрежно прислоненный к плахе.
Оба – и палач, и топор – ждали… Ждал и народ – когда же начнется, когда?
О, любопытные людишки обожают смотреть на казнь! И чем кровавее смертоубийство, тем им интереснее, лучше. Потом будут долго помнить, рассказывать, как присутствовали, как видели… Как сверкнуло на солнце острое лезвие в мускулистых руках палача и, со свистом опустившись на плаху, – чмок! – впилось, разрубая шею, и отрубленная, еще какое‑то время живая голова, скаля зубы, гнилой капустою покатилась с помоста, а обезглавленное тело задергалось, истекая кровью. Как палач, наклонившись, ловко поймал голову, поднял за волосы, показал с торжеством ликующему народу, а кровь с шеи капала, капала вниз, на помост, под ноги кату, крупными рубиновыми каплями… И острая, до поры до времени таившаяся где‑то в глубинах сознания мысль пронзала вдруг каждого – не я! Не меня! Господи, как хорошо‑то!
Вот так же совсем недавно казнили Петра Тургенева, Калачника Федора и прочих, рангом помельче, крамольников, – теперь настал черед главному, князю Василию… нет, не так – вору Ваське Шуйскому! Ужо, вот‑вот покатится и его забубенная голова… Что у многих, наряду с любопытством, вызывало и жалость: Шуйских не то чтобы любили в народе, но все же относились с симпатией, несмотря на то, что князь Василий был уж таким выжигой – клейма ставить негде. Как говорили французские немцы – авантюрист. Может, за то и любили?
И теперь ждали, ждали… А казнь все затягивалась, непонятно почему, и палач нетерпеливо прохаживался по помосту, время от времени, к восторгу толпы, пробуя остроту секиры пальцем.
Чего ж они медлят‑то? Чего?
– Ведут, ведут! – слабый, быстро усиливающийся ветерок прошелестел над людским морем.
Вооруженные бердышами стражники возвели на помост трясущегося от страха Шуйского. Маленький, сгорбленный, с редкой, трясущейся бороденкой, он ничем не напоминал сейчас грозного и властолюбивого князя, потомка легендарного Рюрика.
Толпа затихла – послышался стук копыт, разнесшийся по площади громким, долго затихающим эхом. Верхом на белом коне выехал на середину площади ближний царев боярин, бывший воевода, Петр Федорович Басманов, когда‑то обласканный Годуновым, но не забывший унижения свого рода и потому перешедший на сторону самозванца… тсс! – законного царя Дмитрия.
Развернув длинный свиток, Басманов откашлялся и принялся нудно перечислять вины Шуйского. Читал так себе, не ахти, то сбивался, то кашлял, некоторые слова вообще глотал, а под конец, видимо утомившись, и вообще перешел на скороговорку. Правда, приговор огласил четко:
– Именем государя, Боярской думы и Святейшего Собора, поганейший крамольник и вор Васька Шуйский за многие вины его, воровство и измены казнен будет отрублением головы! Царь порешил, а бояре приговорили!
Народ притворно ахнул, словно ждал чего‑то другого, словно не затем здесь собрался, чтоб поглазеть, как под топором ката отлетит прочь окровавленная голова крамольника.
Князь Василий, опустившись на колени возле плахи, слезно молил о пощаде:
– От глупости своей выступил язм супротив великого князя, истинного наследника и прирожденного государя своего… Народ, люди московские! Богом заклинаю – просите царя за меня, может, и пожалует меня от казни, которую заслужил…
В толпе поднялся ропот. Ждали государя, а тот все не шел. Петр Басманов, искоса поглядывая на Кремль, нетерпеливо ерзал в седле. Уж он‑то Ваську Шуйского не любил. Ненавидел! Еще бы – старинный враг. Что же царь тянет, что же?
Уже и солнце поднялось, встало над Спасскою башней, осветив лучами своими золотого двуглавого орла, а казнь все не начиналась. И палач, и Басманов, да и сам князь Василий давно уж истомились, палач, наверное, присел бы сейчас отдохнуть прямо на плаху, да только стеснялся народа.
Чу! И снова стук копыт! Народишко затих, вытянул шеи…
Ветром промчался на быстром скакуне всадник в коротком немецком платье, в сверкающей кирасе и украшенном перьями шлеме.
– Задержать казнь! – осадив коня перед Басмановым, громко приказал он. – Ждать!
– Чего ждать‑то, милостивец? – поникшим голосом поинтересовался Басманов.
Всадник ничего не ответил, лишь усмехнулся и, подъехав к самому помосту, замер недвижимым изваянием. А в толпе вновь прокатился ропот, впрочем, тут же утихший, – увидели быстро идущего дьяка. Черная долгополая одежда его на ходу развевалась, в такт шагам позвякивала привязанная к поясу чернильница – дзынь‑дзынь, дзынь‑дзынь… В руке дьяк сжимал свиток. Подошел, взобрался на самый помост, отдышался и, с благоговением развернув свиток, огласил:
– Волею государя и Боярской думы… Василий Шуйский, за многаждые измены и вины приговоренный к казни, волею государя объявлен помилованным!
– Помилован! – зашептали в толпе, повторяя все громче и громче, кто с досадою, а многие с радостью. – Помилован!
– Слава царю Дмитрию! Слава!

– Разочарован? – Иван наклонился к Митрию.
– Да нет, – пожал плечами тот. – Сказать по правде – не люблю кровопролития. Ежели б начальство не приказало всем тут быть, сидел бы себе дома, читал бы книжку… «Повесть о голом и небогатом человеке» – говорят, умора!
– Купил, что ли? – удивился Иван. – Пошто не хвастал?
Митрий с досадой махнул рукой:
– Да не купил, так, мечтаю просто. Где бы достать?
– В лавку‑то загляни к книжникам.
– А деньги? Книжицы‑то немало стоят.
– На Басманова посмотрите‑ко! – обернулся к обоим стоявший чуть впереди Прохор. – Краше в гроб кладут.
И в самом деле, после оглашения помилования Петр Федорович поник головою и медленно поехал прочь. Князь Василий, пару раз поклонившись народу с помоста и покосившись на плаху, быстренько покинул площадь, уведенный под руки невесть откуда появившимися доброхотами. Ушел и палач… но сразу поспешно вернулся, схватив, поднял на плечо секиру… наклонился к стоявшим ближе людишкам, пошутил:
– Хорошо, не украли!
– Плаху еще унеси! – засмеялись в толпе. – Не то ведь и ее, не ровен час, сопрут на дровишки.
Посмеявшись, палач ушел. Давно скрылся из виду и Басманов, и стража, и дьяки, а народ все не расходился, все кричал, славил царя:
– Да здравствует добрый царь Дмитрий Иванович!
– Слава царю Дмитрию, слава!
Похоже, Дмитрий все ж таки сделал верный шаг, помиловав Шуйского, верный – на сегодняшний день, что же касаемо дня завтрашнего, то кто его мог сейчас знать? Хотя предположить, конечно, можно было…

Вернувшись в приказ, занялись Михаилом Скопиным‑Шуйским, кстати – племянником только что помилованного князя Василия. И здесь следовало быть осторожным: как узнали уже от Овдеева, князь Михайло, несмотря на юный возраст – всего‑то девятнадцать лет, – уже был обласкан царями. Год назад Борис Годунов пожаловал ему чин стольника, а вот сейчас – неизвестно, за какие заслуги – приблизил к себе Дмитрий.
– Вот везде так, – зло говорил Овдеев. – Везде знатным детушкам – прямая дорога. Восемнадцать лет – и уже стольник! Чего уж больше хотеть‑то? Тут, чтоб до стольника добраться, – всю жизнь свою положишь… а у этих – все как по маслу. Ух, проклятое племя!
– Проклято местничество! – поддакнул Иван. – Я тоже этого не люблю – худороден.
– Как, впрочем, и я, – Овдеев покривил губы.
– Не говоря уже о Митьке, Иване, Ондрюшке Хвате…
– Это уж точно! – Начальник неожиданно рассмеялся. – Им и городовые чины – в радость. А с Михайлой – с осторожностью действуйте. Не так сам опасен, как родичи его, связи…
– Так ведь родичей‑то его царь чуть не казнил! – удивился Иван. – Чего теперь их опасаться?
– Э, не скажи, Ваня, не скажи! – Овдеев прищурился и погрозил пальцем. – Знаешь такую игрушку – ванька‑встанька называется?
– Ну.
– Вот и бояре высокородные так: как бы их не валили, а все подымаются! Рвать! С корнем рвать надо, как Иоанн Грозный делал! Эх! – Стольник раздраженно хватанул кулаком по столу, что, в общем‑то, было понятно. Иван тоже не любил знатных да богатых выскочек, у которых, как выразился Овдеев, «все как по маслу». Да и кто их любил? Просто такой уж был порядок, когда знатным – все, и другого не знали.
– Ты сам‑то перед Михайлой не мелькай, – неожиданно предупредил стольник. – Ребят своих пусти – пусть сначала они сведения пособирают. Сам жди. Совсем скоро Михайло Скопин‑Шуйский от Москвы отъедет – встречать матушку царя Дмитрия Марфу, – о том мне верный человек сообщил. И еще сказывал – цареву матушку Михайла извести надумал!
Иван вскинул глаза:
– Как – извести?
– Зелье в питье подсыпать или просто зарезать… Отомстить. Представляешь, какие слухи по Москве поползут, когда Марфу убьют? Скажут – специально это царь сделал, ведь Марфа‑то его опознать должна бы. Скажет «сыне родной» – уже окончательно ясно, что царь настоящий, истинный чудесно спасшийся Дмитрий. А ежели убьют бабусю да Дмитрию это убийство припишут? Чуешь, о чем толкую?
– Да уж… – Иван чувствовал, как лоб его покрылся холодным потом – больно уж в жуткое дело влезал. Тут как бы самому выжить…
– О себе и друзьях своих не беспокойся, – обнадежил Овдеев. – Не токмо от меня, но и… – он поднял глаза кверху, – и от высших чинов вам, в случае чего, защита и покровительство будет. А дело, не скрою, сложное – и князя Михайлу надобно из него вывести… чтоб уж при всем желании не смог убить.
– Это как? – переспросил юноша. – Самим, что ли, его того… на тот свет отправить?
– То бы хорошо, но слишком опасно. Слухи поползут, опять же – следствие, на покровителей наших могут выйти… Нет, убивать мы не станем… а вот какую‑нибудь болезнь на князя наслать – это можно.
– Болезнь? Что же мы, ворожеи, что ли?
Стольник осклабился:
– Почему ворожеи? Вот…
Выдвинув ящик стола – длинный, в какие приказные дьяки обычно метали те челобитные, что без опаски можно было заволокитить, так и говорилось: «положить в долгий ящик», – Овдеев достал из него небольшой мешочек из серой замши:
– Подсыпать в питье или в пищу… От того животом князюшка так изойдет, что ни о чем боле помыслить не сможет. Бери! Когда придет время ехать – скажу. Свободен.
Вот это влип! Словно муха в мед, если не сказать похуже. Иван хорошо понимал, что порученное его команде дело было очень опасным – после таких мелкие людишки обычно на этом свете не задерживаются… «Животом изойдет» – ага, поди проверь, животом ли? Может, после этого зелья князь и вообще не встанет? Скорее всего. Проверить бы на собаках – да собак жалко.
Вытащив из дома скамейку и кувшин квасу, Иван сидел на крыльце и думал, дожидаясь возвращения друзей. Задание у тех было простое – молодой князь Михаил Скопин‑Шуйский. Близко к князю не подходить – да и кто бы пустил? – просто разговорить дворню и неближних знакомцев.
Усталое солнце к вечеру спряталось в облака, превратившись в маленький золотистый шарик. Впрочем, дождя не было, да и в облаках зияли просветы. Так и чередовались: молочно‑белые, светло‑оранжевые, густо‑палевые облака полосками – нежная лазурь неба. Было не жарко, но и не холодно, а так, в самый раз. За воротами, в уличной пыли, крича, играли дети, пахло укропом, шалфеем и яблоками. Василиска ушла к подружке, Филофейке, взяв с собой пряжу. Ужо, посидят, посплетничают, посмеются, что еще молодым девкам делать‑то?
Посмотрев в небо, Иван встал, потянулся – пора бы уж Василиске возвращаться. Хватит сплетничать, нашли бы, чем заняться, и тут… Юноша улыбнулся. Вообще‑то, и парни должны бы скоро быть. Что‑то они долгонько сегодня, долгонько… Иван от нечего делать походил по двору, лениво попинав ногами валявшиеся дрова: вчера вечером покололи, а в поленницу не сложили – стемнело. А сегодня было неохота, да и не дворянское это дело – дрова в поленницы складывать, невместно занятие сие благородному мужу, на то слуги имеются.
В калитку вдруг дернулись, постучали. Иван обрадованно отворил, гадая, кто там – Митька, Прохор иль Василиска? Если Василиска, то…
– Здрав будь, господине! – низко поклонился какой‑то незнакомый парень, даже не парень, а совсем еще молоденький отрок – безусый, светлоглазый, худой, с длинными русыми волосами.
– Да что ты на улице кланяешься? – посмеялся Иван. – Во двор хотя бы зайди.
– Коли позволишь, господине.
Одет парнишка был вполне даже прилично: белая, с вышивкою, рубаха, приталенный длинный кафтан темно‑зеленого аглицкого сукна, украшенный серебристой плющеной проволочкою – битью, с кручеными веревочками‑застежками – канителью – от ворота до самого низу, на ногах – алые сапожки, волосы аккуратно причесаны, в руках – беличья шапка.
Войдя во двор, гость еще раз поклонился:
– Спаси тя Господь, господине!
– Да что ты все кланяешься? – раздраженно бросил Иван и вдруг застыл, с удивлением вглядевшись в парня. – Постой, постой… Господи, да ведь ты Игнат, кажется!
Да уж, в этом прилично одетом, уверенном в себе пареньке сейчас было трудно признать того плачущего заморыша, что еще так недавно висел на дыбе под кнутом палача Елизара.
Гость улыбнулся:
– Признал, господине! Извиняюсь, что побеспокоил, – заглянул ненадолго и от дел никаких не оторву. Просто зашел поблагодарить за свое спасение… И вот сказать… Ежели, господине, не дай Бог, хворь с тобой какая‑нибудь приключится, ты к лекаришкам немецким не ходи, а иди к моей матушке, Олене, – уж она‑то от любой хвори вылечит. Мы на Поварской живем, в Земляном городе.
– На Поварской… – задумчиво повторил Иван. – А, знаю! Недалеко от Чертолья.
– Ну да, там рядом, – отрок улыбнулся. – И вот еще что. Матушка вчера гадала – сказала, опасность для тебя есть немалая.
– Что? – Юноша вскинул глаза и тут же рассмеялся. – У меня, вообще‑то, вся жизнь в опасностях – служба такая, тут и гадать не надо.
– Извести тебя хотят, господине! – твердо заявил Игнат. – Про то и предупреждаю.
– Извести? – Иван хохотнул. – Интересно, кто?
– Точно не ведаю, но мыслю – тот самый дьяк, что меня пытал.
– Ондрюшка? – удивился Иван. – Ему‑то с чего? Ну, вот что… – Юноша рассердился, и в тот же миг за воротами послышались знакомые голоса Прохора с Митькой.
С хохотом завалив в распахнутую калитку, парни споткнулись о разбросанные дрова и сходу принялись шутить:
– Эко, Иване! Ты пошто поленницу не сложил? Иль поленился?
Отрок еще раз поклонился и попятился:
– Ну, я пойду, господине. Ежели что, приходи на Поварскую – примем с честию.
Иван лишь отмахнулся и в нетерпении повернулся к друзьям:
– Ну, рассказывайте! Да чего ржете‑то, словно лошади? Пьяные вы, что ли?
– Ну, зашли по пути, выпили, – признался Прохор. – По паре стакашков бражки.
– Да немного, – поддакнул Митрий. – Не опьянели, не думай. А смеемся от веселья.
Иван хмыкнул:
– Ну, ясно, не с грусти. Так чего веселитесь‑то?
Прохор посерьезнел первым:
– Михайлу Пахомова помнишь? Ну, который при само… тьфу, при Дмитрии был?
– Ну, помню…
– Так мы его в кабаке встретили, пьянющий – в дым. И серебро швыряет – направо‑налево. Так он, Михайла‑то, что удумал – кошку вином напоил, не знаю уж, откуда он ее взял, хозяйская ли то была кошка, или он ее как‑нибудь с собой принес, неважно. Вот она, заразища, по столу ходит, шатается, хвостищем бьет, ровно тигра, – а в кружки мордой лезет, видать, водка понравилась!
– Да‑а, – выслушав, покачал головой Иван. – То‑то, я смотрю, вам потеха. По делу узнали чего?
– Да узнали, – Прохор махнул рукой, присаживаясь на крыльце на скамейку. – Сначала я расскажу, потом – Митька.
– Давай, – протянув друзьям кувшин с квасом, Иван приготовился слушать. Даже глаза прикрыл – так ему лучше представлялось, что Прохор рассказывал.

С утра еще ярко светило солнце, а белые и палевые облачка несмело теснились над дальним лесом. Зеленщики, кроме лука, укропа и огурцов, продавали букеты васильков и фиалок, и Прохор уже полез за медной монеткой – купить для кузнецкой дочки Марьюшки, – да тут же раздумал. Не монетину пожалел – цветы‑то куда девать, помнутся. На обратном пути прикупить, разве что? Вздохнув, парень махнул рукой да зашагал дальше, а шел он на Таганку, именно там, на берегу Яузы, устраивались иногда тренировочные кулачные забавы, которые, говорят, частенько посещал Михаил Скопин‑Шуйский.
Прохор шагал, щурясь от солнца, и думал о завтрашнем дне. Суббота – можно было, наконец‑то, встретиться с Марьюшкой возле церкви. Нет, не возле этой вот, деревянной и неказистой, а возле белокаменной, святых Петра и Павла, где уж такие золоченые маковки, что в иные дни и глазам глядеть больно. Не то что здесь…
Прохор обошел церковь и свернул к паперти… едва не наступив на дерущихся парней. Один – здоровый, мосластый, краснорожий – мутузил другого – маленького и щуплого. Точнее говоря, уселся тому на грудь и с вожделением бил по лицу кулаками, приговаривая:
– Вот тебе, вот! Не крестись, ворюга, на чужие иконы!
Лежащий в пыли парнишка уже и не пытался вырваться, а только просил, плакал:
– Не бей меня, Анемподистушко, не бей… Не буду больше.
– Знамо, не будешь, вор!
Остановившись, Прохор в числе других зевак некоторое время молча наблюдал за всей этой сценой, потом усмехнулся и подошел ближе:
– Ша, парни! Вес у вас уж больно разный.
Здоровяк с удивлением обернулся:
– А ты кто такой, чтобы мне указывать?
Вполне резонный, между прочим, вопрос. Только вот задан он был с таким презрением, с такой беспросветной наглостью и кондовой уверенностью в собственной правоте и непогрешимости, что Прохор ничего не ответил, а только махнул кулаком. Один раз… А больше и не надо было – краснорожего словно ветром сдуло – полетел кувырком в кусты, оклемался, высунул морду.
– Еще? – присев, участливо осведомился Прохор.
Здоровяк помотал головой:
– Не надо. Здорово бьешь! Где так наловчился?
А вот эта фраза была произнесена с явным восхищением!
– Нет, право слово, славно ты меня положил! Аж до сих пор в левом ухе звенит и земля перед глазами вертится. – Выбравшись из кустов, здоровяк отряхнулся, одернул кафтан и как ни в чем не бывало улыбнулся Прохору. – Показал бы удар‑то, а?
– И за что ты того парнища трепал? – задумчиво поинтересовался тот.
– А, Никешку! – Парень снова улыбнулся. – За дело, вестимо. Не раз уже в церкви примечал: он, гад, украдкою на нашу родовую икону молится, своя‑то, видать, не помогает – вся их семейка лентяи да попрошайки, только и знают, что на жизнь жалиться. А чего жалиться‑то? Чтоб лучше да веселее жилося, ты возьми да займись каким делом, ведь верно?
– А, пожалуй, верно, – мотнув головой, согласился Прохор. Новый знакомец определенно начал вызывать у него симпатию.
– Вот и я говорю. Предложил тому же Никешке к нам на сукновальню пойти, вальщиком или красилем, – куда там, отказался. Тяжело, говорит. А разве у нас тяжело? Не сами – станки работают, да на водяном колесе, зря, что ли, мельницу на Яузе‑реке ставили? – Здоровяк почесал голову. – Может, стоило Никешке иное что предложить? Не чужой ведь, сосед, хоть и молился на чужую икону… Эй, Никешка!
Прохор обернулся, проследив за взглядом парня. Ну да, как же! Будет там Никешка лежать, дожидаться. Давно уже и след простыл.
– Так покажешь удар‑то? – обернулся парнище.
Прохор улыбнулся:
– Тебя как звать‑то?
– Анемподист. Ондрея Горемыка сын. Про Горемыкины мельницы на Яузе слыхал? Наши! – Анемподист с гордостью выпятил грудь. – Сам Дмитрий‑царь нам благоволит, с его милости скоро бумагу делать зачнем – не хуже хранцузской.
– Да ты, видать, богатей, Анемподист!
– Да уж, не бедствуем. Да ты на кафтан‑то мой рваненький не гляди, не в кафтане дело… Прямо скажу – не люблю я этого всякого щегольства… А вот удар ты мне все ж покажи – дельный! Ух как в ухе‑то звенит славно! Сам‑то откель будешь?
– Прохор. Приказной, московский жилец.
– Ну, сегодня жилец, а завтра, Бог даст, и стольником станешь. А то и бери выше – окольничим. А знаешь, что? – Анемподист азартно хватанул шапкой оземь. – Коль не спешишь никуда, айда на Яузу, там сейчас на бережку кулачники собираться зачнут. Славно будет! Там и удар свой покажешь.
– Кулачники? – обрадованно переспросил Прохор. – Эх, давненько я кулаки не тешил. Сам из кулачных, у себя, на посаде Тихвинском, бойцом когда‑то был не последним.
– Ну, вот! – Анемподист засмеялся. – Идем же скорей. Славно, что тебя встретил.
– Это еще кто кого встретил, – сворачивая за угол вместе с новым знакомцем, заметил Прохор. – Да, а правду говорят, и из знатных боярских семей на Яузе людишки бывают?
– Из знатных… – Здоровяк хохотнул. – Сам Михаил, князь Скопин‑Шуйский частенько приходит. Бьется славно. О, видишь, зуба нет? – Анемподист широко открыл рот. – Пощупай.
– Да вижу.
– Князь Михаил выбил.
Прохор ускорил шаг:
– Вижу, у вас там одно сплошное веселье!
На заливном лугу, что на южном берегу Яузы, уже толкался народ, в основном молодые сильные парни, хотя была и мелкота, и даже девчонки – куда ж без них‑то?
– Здоров, Анемподист! Драться будешь?
– А как же! На то и пришел.
– А с тобой кто?
– Приятель.
– Тоже кулачник?
– Да уж.
– Драться будет?
Анемподист скосил глаза:
– Прохор, ты как?
– Конечно подерусь, с удовольствием. Отведу душу. Токмо это… соперника мне подберите побойчее!
– Боишься покалечить?
– Да нет, чтоб интересней было!
Кулачники между тем разбивались на пары. Анемподисту соперник нашелся быстро – кудрявый веселый парень, Ерошка, а вот Прохору пока не везло: никто что‑то не хотел связываться с незнакомцем.
– Спытать бы тебя для начала, – почесал бороду Афанасий, коренастый жилистый мужичок, распорядитель, которого здесь все слушались. – Говоришь, знаменито дрался?
Прохор усмехнулся:
– Да уж не жаловались.
– Так что тебе все равно с кем драться?
– Да я уж сказал… Лишь бы интересно.
– Ин ладно. – Вытянув шею, Афанасий вдруг всмотрелся вдаль. – Сыщем тебе напарничка, сыщем.
Убежал, но ведь сыскал‑таки, не обманул!
Другие уже, правда, начали драться, и Прохор уселся пока среди зрителей – мальчишек с девчонками, одобрительным криком выделяя хорошие удары. Долго кричать ему, правда, не пришлось: вернувшийся Афанасий подвел улыбчивого круглолицего парня в скромном темно‑синем кафтане безо всяких украшений:
– Вот тебе на сегодня соперник. Доброй драки!
– Благодарствуем, – сбросив кафтан, Прохор кивнул незнакомцу. – Ну что, начнем?
Тот аккуратно положил кафтан на траву, закатал рукава рубахи и задорно улыбнулся:
– Начнем!
Выбрали на лугу свободное местечко, у самой реки, встали друг против друга; Прохор с удовлетворением отметил, как соперник выдвинул вперед левую ногу – видать, не новичок в драке.
– Бах!
И едва не пропустил первый удар – улыбчивый парень неожиданно оказался шустрым. Бах! Бах! Бах! Целая серия ударов обрушилась на Прохора с быстротой ветра, и молотобойцу пришлось срочно собраться: он‑то ждал, что соперник будет долго примериваться, проверять оборону – шиш! Не тут‑то было! Опа! Пропустив хар‑роший удар в скулу, Прохор наконец обрел хорошую бойцовскую злость. Уклонившись в сторону, от души врезал сопернику в грудь – тот пошатнулся, но достойно принял удар. И в свою очередь ринулся в контратаку, пытаясь достать Прохора. Оп! И ведь достал‑таки! Прямо в печень! Сидевшие на берегу мальчишки закричали, захлопали в ладоши…
Прохор тут же пришел в себя, глотнул воздуха, выбирая удобный момент для удара. Н‑на! Обманный выпад влево… Удар! Теперь – сразу же – вправо… И снова удар, на этот раз по лицу… Хороший такой, и‑и‑и… раз!
Второго не потребовалось – коротко вскрикнув, соперник упал лицом в воду, подняв тучу брызг.
Прохор тут же бросился к нему – как бы не захлебнулся, однако, соперник, похоже, оклемался сам… смыв с лица кровь, обернулся с улыбкой:
– Добрый удар!
– На сегодня хватит, – подскочив, поспешно предупредил Афанасий. – Теперь уж на той неделе.
Круглолицый снова ополоснул лицо:
– Придешь?
– Приду, – улыбнулся Прохор. – Кого искать‑то?
– Михайлу‑боярина спросишь.
– Боярин? Ого! А я – Прохор.
– Знаю… Удар покажешь?
– Во! Всем мой удар нравится. Покажу, конечно… Не сильно ль зашиб?
– Очень даже ничего. Погоди, в следующий раз отыграюсь… Черт! – Михаил хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл, ведь уезжаю скоро. Ну, ничего, приеду – встретимся. Пока же прощай! – Он протянул недавнему сопернику руку. – Благодарю за доставленное удовольствие.
– Взаимно! – улыбнулся Прохор.
А к берегу Яузы уже с криком бежали какие‑то богато одетые люди, некоторые даже при саблях.
– Княже! Князюшка! Вон ты где, сокол наш ясный! Не зашиб ли кто?
– Ну, пошел я, – Михаил подмигнул Прохору. – Удачи!
– И тебе того же…
Прохор понаблюдал, как вертятся вокруг Михайлы прибежавшие людишки – ничуть не удивился, мало ли, кто сюда драться ходит? Может, и впрямь боярин какой? Или – князь.
Оказалось, и вправду – князь.
– Князь Михайло Скопин‑Шуйский, – запоздало отрекомендовал ушедшего парня Афанасий. – Извини, друг, что сразу не предупредил – князь не разрешает, говорит, бой тогда будет нечестный.

– Так вот и познакомился с князем, – допив квас, закончил свое повествование Прохор. – Хороший человек, скажу сразу.
Иван покачал головой:
– Допустим, допустим… А ты, Митька, что скажешь?
Митрий растянул рот до ушей:
– Завтра с утра за «Голым и небогатым человеком» иду!

А случилось все так. В отличие от Прохора, Митьке повезло лишь после обедни, да и то, как сказать – повезло? Часа три прошатался около усадьбы Скопиных‑Шуйских, да все зря: никто из усадьбы не выходил, не входил, вообще ворота не открывали – как тут чего вызнаешь? Ну, ясно – никак. Другой на Митькином месте так бы и рассудил да отправился бы в ближайшую корчму пить пиво, но только не Митрий. Он, правда, тоже отправился в корчму и взял там кружку пива, но не в личных целях, а по казенной служебной надобности – присмотреться ко всякого рода приходящим‑заходящим. Корчма‑то совсем недалеко от нужной усадебки оказалась. И там‑то Митрий в конце концов и вызнал кое‑что о князе Михайле. Оказывается, тот частенько захаживал в книжную лавку, располагавшуюся невдалеке, у замостья, и принадлежавшую какому‑то немцу – то ли французу, то ли фрязину.
Немец оказался стариком‑греком по имени Феофил. Смуглый, с острым ястребиным носом и черными пронзительными глазами, Феофил был стар и сед. И очень любил книги. Как, впрочем, и Митрий. На том и сошлись – а другие в лавку и не заглядывали. Ух и книг там было – во множестве. Разные, в основном, конечно, печатные. У Митьки, едва только вошел, глаза разбежались. Одну спросил посмотреть, другую, третью… Бегло пролистнув «Азбуковник», просмотрел «Часослов», схватил Ивана Пересветова, глянул, бросил – попросил какие‑нибудь светские повести… Заодно, словно бы между прочим, поинтересовался: давно ли захаживал князь Михаил Скопин‑Шуйский?
Оказывается, «молодой князь» захаживал, и не так давно, вот и сегодня к вечеру обещал заглянуть за книжицей про Александра Македонского. Надо ли говорить, что юноша проторчал в лавке, покуда в нее не заявился князь? А если б тот не пришел, сидел бы до вечера, покуда не выгнали б!

– Вот с князем и сошлись на почве книжной учености, – подвел итог Митрий. – Согласен с Прохором – хороший человек князь Михайла!
– С левой неплохо бьет!
– И книжицы изучать любит.
Иван хотел было заметить парням, что порученное задание‑то они чуть не провалили – «засветились» перед Скопиным‑Шуйским, да еще так, что он их точно запомнил, причем надолго.
– Да уж, – сокрушенно почесал бородку Прохор. – Об этом‑то я и не подумал. Мы ведь теперь с молодым князем вроде бы как дружки!
Дружки!
Вот так‑то.

На следующий день, по пути в приказ, парни опять услыхали доносившиеся с площади крики. По указу царя снова били чиновников – приказных дьяков. За мздоимство, волокиту, мошенничество… Больше всего – за мздоимство. Били от души, палками, дьяки вопили, крутились, словно грешники на адских сковородах. И все равно потом, отойдя, занимались тем же – воровали, брали мзду, мошенничали. Ничего‑то их не брало – ни царский указ, ни палки. Оно ясно: чиновники – крапивное семя – живучие гады, страсть!
– Ой, люди добрые! – орал благом матом какой‑то подьячий. – Ой, не виноват я, не виноват. Они ж сами дают, сами‑и‑и‑и!
Плюнув, Иван зашагал в приказ.

Глава 11
Путь

Обширная страна эта во многих местах покрыта кустарником и лесами.
Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию

Июль 1605 г. Близ Троице‑Сергиевой лавры

Иван выехал из Москвы еще засветло, когда хмурившееся дождевыми тучами небо выглядело еще ночным, темным, а таившееся за горизонтом солнышко лишь робко выпускало первые желтовато‑оранжевые лучи, окрашивая густые облака в самые причудливые цвета – палево‑золотой, густо‑розовый, карминно‑красный. Судя по тому, что лучи все же пробивались, можно было надеяться, что поднявшийся ветерок разнесет‑таки тучи, очистив небо для хорошего летнего дня. Ну, а пока так, серенько. Слава Господу, не дождило, не капало, но в воздухе ощутимо висела нехорошая промозглая сырость.
Охранявшие ворота поляки, поставленные по личному приказанию Дмитрия, окинули разбудившего их всадника злыми недовольными взглядами. Однако, увидев приказную подорожную, тут же подобрели и проворно бросились открывать тяжелые створки. Даже пожелали удачи в пути, вот бы всегда были такими вежливыми.
Широкая, укатанная возами дорога вилась меж покрытых лесами холмов, уходя на далекий север – к Угличу, Устюжне, Белоозеру. Именно оттуда, из Белоозера, и должна была приехать инокиня Марфа, Марфа Нагая – матушка государя. Иван усмехнулся, – интересно, признает мать сына? Наверное, признает – раз уж сам Дмитрий послал за ней людей. Был бы не уверен – не послал бы. На чем вот только основана эта уверенность? На запугивании или посулах? Или – на том, что Дмитрий вовсе не самозванец, а истинный государь? А как же тогда документы? Фальшивка? Ой, сомнительно… С чего бы тогда эту фальшивку так тщательно прятали иезуиты, да еще где прятали‑то! – на краю света, в монастыре Мон‑Сен‑Мишель!
Стало быть, скорее всего, Дмитрий – самозванец. И вместе с тем законный русский царь, возведенный на престол волею большинства народа, связывающего именно с Дмитрием все свои надежды и чаяния. Совсем скоро будет коронация – и тогда уже все, тогда уже Дмитрий Иоаннович – совершенно законный государь… И что с того, что самозванец? Правитель он, кажется, неплохой – ишь, как унял чиновную сволочь! Ну, это, конечно, только начало – посмотрим, как дальше будет. Ходят по Москве слухи, будто Дмитрий – так его и называют, Расстрига – вот‑вот начнет католические костелы строить, все города русские иноземцам раздаст, а народ приведет к католической вере. Слухам этим Иван, как и любой здравомыслящий человек, не верил. Дмитрий приведет всех к католической вере? Ага, попробуй‑ка! Он и Шуйского‑то казнить не сумел, а тут… Нет, царь вовсе не дурак, понимает, чем это пахнет.
Остановившись на развилке, Иван сориентировался по нарисованному плану: ага, повертка направо – вот она. Крест в деревянной нише, с иконой… Значит, правильно едет – повертка сия в Троице‑Сергиеву обитель. А вон и паломники.
Перекрестившись, Иван напоил коня в ближайшем ручье и, никуда не сворачивая, поехал дальше. Погода постепенно становилась лучше: ветер усилился, посвежел, быстро разгоняя тучи, и вот уже над дальним лесом, над березовой рощей, над гречишным полем, над лугами с васильками, одуванчиками и клевером вовсю засияло солнце!
Иван повеселел, расстегнул широкий казакин – жарко. Одет юноша был неброско: серенькая рубаха, короткий зипун, казакин темного цвета, все безо всяких украшений, простое, работавшее на образ разорившегося служилого человека, какие во множестве шастали по всем российским дорожкам, сбиваясь в воинские отряды и откровенно разбойничьи шайки. Собственно, во многом именно эти люди и привели Дмитрия на московский трон. Образ дополняли привешенные к седлу колонтарь из железных пластинок с кольчугою да островерхий стрельчатый шлем – ерихонка. Ну, само собой – сабля в красных сафьяновых ножнах да длинный кавалерийский пистоль с кремневым замком, простой – гладкое ложе да трубка‑ствол. Через плечо перекинута берендейка с пулями и тщательно отмеренными на пистоль дозами пороха‑зелья в небольших мешочках‑зарядцах. Вообще, экипирован Иван был очень даже прилично, правда, все неброское, даже чуток поржавленное, особенно колонтарь, который юноша специально подержал пару дней в сырости.
Конь – вороной жеребец сутулой монгольской породы – тоже был неказист, зато чрезвычайно вынослив. А что от него еще надо было? Да, конечно, хорошо бы, чтобы при хозяине имелся еще и слуга – боевой холоп, – а то и двое. Овдеев как раз и советовал взять Прохора с Митькой, Иван так и поступил бы, ежели бы парни не подставились князю Михайле, он ведь их наверняка смог бы опознать и что‑нибудь неладное заподозрил бы.
Эх, Михайла, Михайла… Молодой князь Михаил Скопин‑Шуйский, племянник опального Василия, член столь не любимого царем Дмитрием рода. Из донесений Митьки и Прохора в голове Ивана вырисовывался вполне симпатичный образ. Князь не дурак, не кичится своим происхождением, к людям любого звания относится вполне дружелюбно и даже приятельски – нечасто встречающееся качество средь высших бояр. К тому же, говорят, Михаил Скопин‑Шуйский – хороший воин. И молод! Они ведь все ровесники – Иван, Прохор, Михайла… Ну, Митька чуток помладше…
Несмотря на ясное солнышко, на синее высокое небо и птичьи трели, настроение Ивана упало. Ну, хоть бы молодой князь был каким‑нибудь подлецом, что ли… Или чванливым неумехой аристократом, не представляющим из себя абсолютно ничего, полным ничтожеством, умеющим только, распушив хвост, швырять родительские денежки… Так ведь нет! Судя по всему, князь был человеком достойным, и как‑то не очень верилось в то, что он может возглавить какой‑нибудь заговор.
Вот потому‑то и мучился сейчас Иван, чувствуя себя самым последним козлищем. Нехорошее, что и сказать, чувство. Наверное, лучше было бы совсем отказаться от задания… Ну, да что говорить – теперь уж поздно. И потом… Что, среди заговорщиков не бывает людей достойных и честных? Да сплошь и рядом. И все же… все же лучше бы князь Михайла оказался ничтожеством, подлецом… Впрочем, ведь он, Иван, не от себя работает, служит… даже не царю – государству Российскому. И точно так же – Овдеев, он ведь не из личной ненависти приказал вывести из игры молодого князя, а именно что в государственных интересах, которые большей частью идут в полнейший разрез со всяким понятием о совести и чести. Так что задание, несомненно, нужно добросовестно исполнять, каким бы хорошим человеком ни был молодой Скопин‑Шуйский. Рассудив таким образом, Иван немного повеселел, правда, ненадолго – все ж оставался в душе какой‑то неприятный осадок.
После полудня, когда солнце стало явно клониться к закату, путник принялся подыскивать место для ночлега. Заранее, чтоб не бегать потом в темноте как ошпаренный. Выбрать где‑нибудь в лесу, неподалеку от дороги, укромную полянку, привязать коня, развести костер… Нет, костер все ж таки лучше – пока не стемнело. Набрать сухого хвороста, и дыма почти не будет видно, тем более – ветер. А вот пламя костра в темноте как раз очень далеко видать. Зачем привлекать к себе излишнее внимание лихих людишек? По этой причине Иван и не хотел останавливаться в деревнях и на ямских станциях, знал – разбойники с местными явно повязаны, иначе и быть не может. Кто‑то ведь их кормит, кто‑то укрывает, лечит, предупреждает о появлении правительственных войск или воеводы. Убить Ивана, конечно, сразу не убьют – вряд ли польстятся на зазубренную саблю да ржавые доспехи, но все же – к чему лишние проблемы? Могут ведь и предложить вступить в шайку – как тогда отвертишься? Ведь если откажешься – смерть.
Юноша несколько раз сворачивал с дороги, выбирал местечко. Хорошо было бы, конечно, прибиться к каким‑нибудь купцам, да только те, наверняка, ночевали на постоялых дворах. Разве что паломники… да и те что‑то больше не встречались. Ну и черт с ними, прости Господи! Во‑он – удобная балка, густо поросшая старым орешником. Внизу ручеек, песочек и места вполне достаточно для Ивана и его коня. Волков бы только не принесло ночью – потому огниво надо при себе держать… нет, уж лучше пусть костерок… нет, не горит, а так, шает. В случае чего – взять головню; волки сейчас не голодные, оттого и зимней наглости в них нет, вряд ли нападут на человека, даже близко, скорее всего, не подойдут – в лесу сейчас дичи полно.
Юноша пожалел, что не взял с собой саадак – лук и стрелы, – один пистоль, а тратить пули на тетеревов или зайцев было жалко. Честно говоря, с луком он и не очень‑то умел управляться, иное дело – холодное оружие иль огнестрелы. Что касаемо последних – уж тут‑то Иван мог дать фору любому стрельцу, да и саблей владел неплохо.
Быстро насобирав хворосту, Иван наколол ножом лучин и, подложив сухой мох, запалил костер, постучав огнивом. Пламя занялось быстро, легкое, почти что невидимое, и голубой полупрозрачный дымок поплыл над ручьем, медленно улетая в конец балки. Натянув меж ореховыми кустами вынутую из переметной сумы рогожку – вдруг дождь? – юноша замаскировал ее листьями, нарубил в ближнем ельнике мягких веток, положил на них казакин и, устроив таким образом лежбище, пошел к ручью. Ручеек был неглубок, прозрачен, студен, по песчаным берегам его во множестве валялись камни. Внимательно осмотрев балку, Иван обнаружил еще одну тропу, не ту, по которой спустился. Неприятно поразило то, что тропинка сия оказалась куда как шире, нахоженней, – видать, именно по ней к ручью часто спускались люди… Да не только люди – и лошади: нагнувшись, юноша хорошо рассмотрел следы копыт. Место, конечно же, посещалось и теперь в глазах путника вовсе не выглядело таким уж укромным. Впрочем, искать другое было некогда, а честнее сказать – неохота. Да и где гарантия, что оно будет лучше?
Зачерпнув котелком воды, Иван повесил его над костром кипятить и, поглядев в небо, неожиданно для себя улыбнулся. Хорошо было, покойно, тепло, даже как‑то душновато, ветер здесь, в балке, почти не дул, лишь от ручья веяло прохладой. Юноша потрогал воду рукой – а не так уж и холодно, вполне можно и искупаться, смыть дорожную пыль. Найти вот только местечко поглубже… Да вот там, у тропы, вроде бы омуток, вон как играет рыба!
Иван огляделся по сторонам – на миг вдруг кольнуло под ложечкой, показалось, что за ним кто‑то следит, смотрит… И вроде бы где‑то рядом заржала лошадь. Наклонившись, юноша подобрал камень, швырнул прямо в тот куст, из‑за которого, казалось, смотрели… Уфф! Затрещали ветки, и неведомый соглядатай с шумом кинулся бежать… нет, взлетел! Тьфу ты, Господи! Тетерев.
Путник мысленно посмеялся сам над собой: ну вот, уже от каждого куста шарахается. Скинув одежду, Иван аккуратно разложил ее на камнях и зашагал к омутку. Вода и в самом деле оказалось не такой уж студеной, юноша нырнул, сразу же достав руками дно, – все же мелко было. Вынырнув, несколько раз энергично взмахнул руками, еще раз нырнул и, посчитав процедуру законченной, выбрался на берег.
Что за черт? У горящего костерка расселась какая‑то нахальная девица и деловито помешивала в котелке большой деревянной ложкой.
– Соли маловато, – обернувшись к Ивану, улыбнулась она. – Нет у тебя соли‑то?
Юноша не знал, что и сказать. Соль, конечно, была, но… Господи, он же голый! Иван стыдливо прикрыл руками срам, чем вызвал у девчонки приступ хохота.
– А то я голых парней не видала! Ишь, закрывается… А ты вообще ничего, красавчик. Так соль есть ли?
– Эвон, в переметной суме посмотри.
Отбросив всякий стыд – «а то я голых парней не видала!» – Иван подошел к костру, быстро натянул на себя штаны и рубаху и уж потом пристально осмотрел незнакомку. Была она немного суховата, но с большой грудью и, кажется, бойкая. Лицо пухлощекое, круглое, голубые глаза, маленький, нахально вздернутый нос, белые, словно лен, волосы стянуты тоненьким ремешком, – девушка, с виду вполне даже приятная, только вот кто она? Откуда взялася? Одета в длинное сермяжное платье с красным шитьем по рукавам и подолу, с воротом, завязанным тесемками. Бедновато – но на нищенку‑попрошайку вроде бы не похожа. На паломницу тоже – слишком уж наглая, ишь, как глазищами‑то стреляет. Поясок наборный, кожаный, на ногах тоже не лапти – постолы с ремешками.
Отыскав соль, девчонка меж тем посолила варево, попробовала… Иван тоже принюхался: пахло вкусно! Рыбой, что ли…
– Чего варишь‑то?
– Ушицу стерляжью! – похвалилась девка. – Ох, и вкуснотища же.
– А стерлядь, что, в ручье наловила?
– Зачем в ручье? – Незнакомка стрельнула глазами. – На постоялом дворе сперла.
– Вот славно! Сперла! – Иван покачал головой и наконец спросил: – А ты вообще кто?
– Я‑то? Настька Игла.
– А почему – Игла?
– Острая потому что… Ты, чем болтать, подкинул бы хворосту.
Пожав плечами, юноша потянулся за ветками.
– Шла мимо, – помешивая булькавшую уху, пояснила Настька. – Чую – костром пахнет. Я в балку – смотрю, ты тут один. Вот, думаю, повезло – стерлядку сварить, не то ведь протухнет.
– «Стерлядку сварить», – передразнил Иван, решивший не особенно‑то церемониться с гостьей: в конце концов, он ведь ее сюда не звал. – А вдруг я бы тебя – ножиком? Иль снасильничал бы?
– Ну, кто кого быстрее зарезал бы – это еще как сказать! – Игла усмехнулась, и взгляд ее голубых глаз на миг стал жестоким, острым. – Я ведь тоже не лыком шита и не в камышах найдена. И ножик у меня имеется, и кистень. Так что не зарезал бы… А вот насчет снасильничать… – Девчонка пристально осмотрела парня. – Парень ты ничего… так я и сама, может, не отказалась бы. Впрочем, там видно будет.
Иван только голову почесал озадаченно – не знал: то ли приветить девицу, то ли поскорее прогнать. Ну, коли уж приветил – чего теперь прогонять? Да и прогони такую, попробуй.
– Все! – Высоко подняв подол платья, девчонка сняла котелок с огня. – Давай трапезничать.
– Давай, – улыбнулся юноша. – Меня, между прочим, Иваном звать.
– Что ж, – Игла вытащила из котомки ложку, – будем знакомы.
– Будем.
Уха вышла наваристой, вкусной, оба и глазом не успели моргнуть, как у котелка показалось днище.
– У меня извар есть, – девушка потянулась к котомке. – Ты котелок вымой, а я заварю.
– Может, лучше вина?
– А у тебя есть?
– Найдем.
Глотнув из баклаги, Иван протянул ее Настьке. Та выпила, улыбнулась – видать, понравилось. Так и сидели, передавая друг другу баклагу, пока та совсем не опустела. Подумав, Иван спустился к ручью – набрать в баклагу водицы. Уже стемнело, хотя, конечно, еще была не ночь. Но все же вился уже над ручьем синий вечерний туман, к тому же похолодало, как бывает иногда у воды даже в самое жаркое лето. Темноту внезапно разорвало яркое желто‑оранжевое пламя. Видать, гостья швырнула в кострище весь оставшийся хворост.
– Что ж ты творишь‑то?! – Шлепая по воде, юноша побежал к костру. – А ну как заметит кто? Какие‑нибудь лихие людишки.
– А, – отмахнулась Настька. – Нету тут никого, и не было никогда. Ты сам ведь не здешний?
– Не здешний, – Иван не стал скрывать.
– Ну вот, а говоришь… У тебя кошмы никакой нету, а то на землице‑то жестковато сидеть.
– Кошмы? Ну, разве что казакин подстелить.
– Вот‑вот, давай…
Где‑то совсем рядом вдруг гулко закуковала кукушка. И так же резко стихла.
– Кукушечка, кукушечка, – протянула Игла. – Плохие ты песни поешь, короткие… А я ведь не хуже тебя куковать умею… – Девушка поднесла ладони к губам. – Ку‑ку, ку‑ку, ку‑ку…
Потом обернулась к Ивану:
– Ну что? Не отличишь?
И тут же снова закуковала кукушка, словно бы откликалась… Странно.
– Пойду коня отвяжу да стреножу. – Иван отошел в темноту и, обернувшись на сидящую у костра девушку, осторожно нырнул под рогожку, вытащив пистоль и пару веревочек. Научили его в лагере под Кромами одной неплохой задумке с пистолем. Задумка эта, в случае неотложной нужды, хорошо прикрывала внезапный отход, а заодно и вводила в заблуждение преследователей, буде таковые оказались бы. Правда, Иван поначалу не собирался ничего устраивать, да вот кукушка его почему‑то насторожила. Странным показалось: сначала кукушка кукует, потом – девчонка, затем – опять кукушка. Словно бы переговаривались. Но тогда зачем незваная гостья куковала открыто? Могла бы ведь и уйти в кусты, якобы по нужде… Может, и впрямь зря все опасения? Ну, раз уж начал…

Когда Иван вернулся к костру, на плечи девчонки уже был накинут его казакин. Замерзла?
– Вон там, в котелке – извар.
– Хорошо, – Иван наклонился. – Попью…
– Стой! – внезапно воскликнула девушка. – После попьешь.
– Почему – после? – Иван обернулся… и застыл.
Под казакином у гостьи ничего не было! Ну да, вон оно, платье‑то – висит на ветвях.
– Кажется, кто‑то меня собирался снасильничать? – Игла сбросила с плеч казакин…
Обнаженная грудь ее восхитительно покачивалась – большая, с розовыми пупырышками сосков. Делая шаг вперед, Иван машинально отметил и тонкий стан, и стройные бедра, и темную ямочку пупка…
Они повалились прямо на ветки, Игла с жаром принялась целовать юношу, срывая с него одежду, прижимаясь со всем жаром молодого и гибкого тела…
– А теперь – пей! – Когда Иван утомленно раскинулся на ветвях, девушка принесла котелок поближе, зачерпнула березовым туесом приятно пахнущий ягодами извар, погладила юношу по груди. – Пей…
Иван приподнялся на локте, выпил и снова лег, быстро проваливаясь в глубокий и крепкий сон.
А когда проснулся… Когда проснулся, увидел над собой страшную толстогубую морду! Дернулся – и не смог шевельнуть ни рукой, ни ногой – они были крепко привязаны к вбитым в землю колышкам.
– И впрямь красавчик, – обернувшись, ухмыльнулась морда.
Господи! Это была женщина! Огромная дебелая баба с морщинистым страшным лицом и властным взором. Под мужским кафтаном явственно угадывалась огромная грудь, за поясом торчал узкий кинжал в затейливо украшенных ножнах.
Разбойница! Лиходейка! А Настька‑то, Игла, какова? Ведь подсыпала ж таки зелье, заразища! Нет, это не Настька заразища, это он сам хорош, ворона. Прельстился девкой – вот тебе результат. Интересно, чего этой бабище от него надо? Зачем связали‑то?
– Сейчас пытать тебя буду, соколик, – буднично, как ни в чем не бывало, пояснила разбойница, похотливо погладив голую грудь юноши сильной шершавой рукою.
– Пытать? Но зачем? – удивился Иван.
– А ни за чем, – бабища засмеялась. – Просто так, для души. Верно, Настька?
– Верно, бабуся! – Игла – вон она, тут как тут, змеища – нехорошо засмеялась.
– Ты не ори, – вытащив из ножен кинжал, посоветовала лиходейка. – Иначе первым делом язык отрежу. И не дергайся – узлы крепкие, а место глухое, да и у ручья – наши. Ну, с чего начнем, Иголка? Кожу снимать иль вены потянем? Иль – кое‑что отрежем?
– Хм… – Девчонка с хищным прищуром оглядела беспомощного парня. – Давай‑ко, бабушка, не торопясь подумаем.
– Хорошо, – неожиданно покладисто согласилась бабка. – Думай. А я пока посплю – ночка‑то, чай, бессонной была… никакого теперь довольства. Да, а ты пошто мешкала‑то? Я когда куковала?
– Да он ведь, ирод, никак не хотел отвар пить! Уж как уговаривала… почти до утра…
– Смотри у меня, живо плети отведаешь! – погрозила старуха и, грузно поднявшись, отошла.
Иван повернул голову и увидел, как к разбойнице тут же подбежали несколько татей в армяках на голое тело, с рогатинами.
– Матушка атаманша, дозорные говорят – люди какие‑то скачут!
– Что за люди? Обоз?
– Не… вроде без телег. И все оружны.
– Оружны, говоришь? И далеко скачут?
– У Лютова…
– Ну, и пущай себе скачут, – подумав, заключила разбойница. – От нас – пять верст, дорога там прямая, не помешают. А нападать на них не будем. Раз уж они оружны да, может, и пусты, эвон, как этот. Подождем обоза.
Иван даже не ругал себя – зачем? Некогда ругать, поругать и потом можно, а сейчас надо думать, как выбраться. Старуха‑то, похоже, упырь, не хуже чертольского ошкуя! Ишь – пытать!
– Что зенки вылупил? – подойдя ближе, нагло осведомилась Настька Игла.
– Красивая ты дева, – через силу улыбнулся пленник. – Нет, ей‑богу, красивая… И ночь мне чертовски понравилась… жаль, маловато.
– Ишь, – девчонка ухмыльнулась, видно было, что слова Ивана ей пришлись по душе. На то и расчет был! И еще кое на что…
– А пытать вы меня не сможете. – Юноша широко улыбнулся.
Настька насторожилась:
– Это еще почему?
– Слово я тайное знаю… Заговор. Вот скажу его – и умру тут же!
– Врешь!
– Ей‑богу! – шмыгнул носом Иван. – Вот перекрестился бы, да никак – руки связаны.
– Не развяжу, и не думай даже!
Но Иван не о том сейчас думал, а о страстной любви, точнее даже сказать, похоти, коей предалась вчера разбойная девчонка. Со слов атаманши ясно следовало, что Настька Игла должна была опоить Ивана зельем в первый же попавшийся момент, безо всяких там разговоров и уж тем более без всего, что за этим последовало. А ведь девка не дала сразу зелье, хотя возможность такая у нее была! Почему? Хм… Понятно почему… Вот на это сейчас и давить, пока не проснулась старуха!
– Посиди со мной перед смертушкой, Настька, – жалобно попросил Иван.
– Зачем это?
– Так… уж больно мне с тобой хорошо было.
Разбойница усмехнулась:
– Ин ладно, так и быть, посижу.
Подобрав подол, присела рядом, вытянув ноги – и в самом деле красивые, длинные, стройные.
– Хороши у тебя ноженьки, – негромко промолвил Иван. – Хороши…
– Что с того? – с лукавством обернулась Настька.
– Да так… Эх, сейчас бы стащил с тебя платье, медленно так, осторожно… Н‑нет, сначала бы развязал ворот… во‑он у тебя какие завязки… вот их и развязал бы, обнажил бы плечо, поцеловал, потом – в другое… Тут и грудь бы показалась – эх, так бы и сдавил рукою, а сосок – меж пальцами – твердый, трепещущий, приятный…
Юноша сладострастно шептал, а юная разбойница слушала сии слова с большим интересом… и не только с интересом… закусила губу, задышала тяжко.
– А потом бы я их губами – умм – соски‑то… – не унимался Иван. – Ах, сладки, так прямо и съел бы… Целовал бы с жаром, долго‑долго, одной рукой гладил бы шею, а другой – под подол, поднял бы платье выше, выше, ладонью бы нежной провел по бедру…
– Ну, хватит! – беспокойно оглядевшись по сторонам, девчонка сверкнула глазами.
Хватит? Ага, как же! Сама ведь не уходила, слушала… видать, приятно было… даже словесно. Ну, ну, похотливая вьюница, давай! Делай что‑нибудь, пока атаманша не проснулась!
– Вот бы хоть разок, перед смертью, с тобою намиловаться‑натешиться, – страстно шептал Иван, все еще на что‑то надеясь…
Зря надеялся: Настька Игла вдруг, вскочив на ноги, убежала, умчалась, незнамо куда. Вообще, куда тут можно было умчаться?
Иван приуныл, но не сдался, стал продумывать иные способы возможного освобождения, одновременно пытаясь освободить руку… хотя бы одну… Кажется, один из ремешков, тот, что слева, был не так сильно натянут. По крайней мере, слабее других. Это хорошо, хорошо… потянуть руку… еще… так… Что такое? Кажется, там, слева в кустах, какое‑то шевеление? Рысь пришла на водопой? Или, может быть, лось, косуля?
Приглушенные, быстро удаляющиеся голоса… Средь них и женский… Разбойники? Они, что, уходят? А как же атаманша, Игла, он сам, наконец?
Загадка быстро разъяснилась: из лесу показалась Настька.
– Ху‑у‑у, – она перевела дух. – Еле выгнала всех… Сказала, чтобы шли к шляху. Эх, бабуся проснется – вернет всех… Ничего, скажу – ошиблась, крестьянские телеги с купеческими возами спутала. Ошибиться – долго ли? Тем более скоро уж вечер.
Вечер… Однако, время летит – не успел и оглянуться. А вообще, как‑то не очень‑то приятно здесь лежать – голым, хорошо хоть рогожкой накрыли…
Рогожка живо отлетела в сторону. Быстро сбросив с себя платье, обнаженная Настька бросилась на Ивана с грацией изголодавшейся тигрицы.
– Ну, вот… – с жаром шептала она между поцелуями. – Наконец‑то… Иван, Иван… ах, какой ты сладкий…
– Руки‑то развяжи… Обниму, приголублю.
– Э… нет. Для этого‑то дела руки – не главное…
Она уселась на юношу сверху, задергалась, застонала… Иван прикрыл глаза… Нельзя сказать, что все происходящее было ему неприятно, но… ох! Но все же… все же следовало подумать и об освобождении.
Девчонка как раз улеглась Ивану на грудь, прижалась…
– Хочу… – зашептал тот. – Хочу обнять тебя… крепко‑крепко… А потом пальцами… Помнишь, я говорил?
– Да‑а, да‑а…
Откинувшись, Настька схватила брошенный на землю кинжал и, пылая от страсти, перерезала ремни… Иван приподнялся, обхватил девчонку за талию, прижал крепко… Та застонала, задергалась… наконец, откинулась назад, закатив очи…
Придушить? О нет… Сердце юноши дрогнуло, а руки словно сами собой нащупали в траве ремни… Связать руки! Так… Кусок травы в рот, чтоб не орала… Прижать… теперь уже не к груди, к землице… Да не трепыхайся ты, дева! Не так‑то ты и сильна, чтоб с мужиком сладить. Ага! Вот сюда ее и привязать… Левую руку… Тсс! Правую… Ох ты, как лягнула, змеища! Теперь ноги… Ну, вот…
Поднявшись на ноги, Иван с удовлетворением полюбовался на получившийся результат. Теперь вместо него на земле была распята Настька Игла. Извивалась, заразюка, мычала – ничего, колья были вбиты крепко!
Теперь побыстрее отсюда!
Заботливо укрыв плененную разбойницу рогожкой, молодой человек едва успел натянуть штаны и рубаху, как рядом, в лесу, послышались гулкие раздраженные голоса. Кажется, ругались, и Иван догадывался – кто и почему. Однако следовало спешить.
Юноша юркнул в кусты, пробираясь к тропинке. Хорошо бы, конечно, сыскать и коня…
– Вон он! Туда побежал!
Девичий крик! Ага, значит, они уже освободили Настьку. Быстро… Иван резко свернул в сторону, к чаще и, пробежав несколько десятков шагов, затаился за буреломом. Насколько он мог судить, собак у разбойников не было, хотя, конечно, сообразив, могли потом и привести из ближайшей деревни. Немного пересидеть, перевести дух… Ага – вон они, разбойнички – разошлись по всему лесу. А сколько их много‑то! Пожалуй, даже слишком много…
Где‑то за оврагом, в противоположной стороне, глухо громыхнул выстрел. Ага! Сработал‑таки привязанный к дереву пистоль! Интересно, кого‑нибудь уложил?
– Эй, робяты! – закричал кто‑то. – Айда в обрат, там он!
И вся толпа споро побежала к оврагу.
Дождавшись, когда несколько стихнут вопли, Иван выбрался на тропинку и, оглядываясь, зашагал куда глядели глаза, лишь бы подальше от оврага. Он вовсе не рассчитывал, что хитрость с пистолем задержит вражин надолго. Ну, хоть на сколько‑нибудь. Юноша перешел на бег, пожалев, что не нашел в разбойничьем лагере обувь. Впрочем, усыпанная хвоей тропинка была достаточно мягкой. А вот позади вновь послышались крики: разбойники все ж таки разобрались с пистолем и теперь уверенно преследовали убегавшую жертву. Где‑то заржали кони. Иван резко метнулся в сторону – на тропе‑то нагонят враз. Побежал, чувствуя, как зачавкала под ногами вязкая болотная жижа. Ну вот, болота только не хватало для полного счастья! Беглец остановился, прислушался: крики погони раздавались уже и позади, и слева, и справа… Похоже, его и гнали в болото! Вот, собачины… Что ж делать‑то, однако? Что ж делать?
Иван посмотрел в небо – эх, жаль, светло еще. Но уже скоро должны быть и сумерки, а там и совсем стемнеет. Продержаться бы до того времени, продержаться… Иван осмотрелся вокруг и, увидев невдалеке высокие сосны, быстро полез на одну из них. Били в глаза колючие ветки, шершавая кора обдирала ладони в кровь, и смола хватала одежду сильными пахучими лапами. Затаившись меж ветками, Иван осторожно посмотрел вниз. К болоту уже подбегали разбойники. Кто‑то из лиходеев задрал голову вверх и вдруг оглушительно захохотал:
– Да вон же он, вон! Ну‑ка, дайте стрелу, братцы!

Глава 12
Князь

Простой народ, наблюдавший сцену издали, был тронут зрелищем и выражал свое сочувствие криками и рыданиями.
Р. Г. Скрынников. Самозванцы в России в начале XVII века

Июль 1605 г. Село Тайнинское

Сидя на вершине сосны, Иван лихорадочно соображал – что делать? Ситуация – хуже не придумаешь: один, посреди сонмища врагов, да еще и висит неподвижной мишенью, стреляй – не хочу. Из оружия – один оброненный Настькой кинжал да мешочек с зельем на шее. Что же…
Фьють!
Противно просвистев, две длинных стрелы впились в ствол рядом с юношей. Времени на размышление не оставалось, некогда размышлять – надо действовать! Внизу заржали кони… Вот туда и надобно! Вот…
С силой оттолкнувшись, Иван спрыгнул вниз, примерно в ту сторону, откуда слышалось ржание. Едва не убился, ощутимо приложившись о крепкую сучковатую ветку, плюхнулся наземь, тут же вскочил – слава Богу, цел! – метнул кинжал в оказавшегося рядом татя. Судя по крику – попал, но юноша того не видел, некогда было смотреть – оп! – два прыжка, и вот он уже в седле, а теперь – взвить на дыбы коня, развернуть – и ходу!
Пригнулся, чтобы не выбило глаза ветками, слышно было, как над головой пронеслись стрелы. Иван подогнал коня босыми пятками – быстрей, еще быстрей, – не оглядываясь, вылетел на шлях, чувствуя за плечами погоню. Разбойники, гомоня и крича, неслись следом, не все, конечно, а только те, у кого было лошади – не так‑то и много, человек пять, но беглец вовсе не собирался испытывать судьбу, сойдясь с ними в открытой битве, слишком уж были неравны силы. А потому подгонял коня, всматриваясь в синюю дымку наступающей ночи, и молил Господа об одном – лишь бы не попасть в какую‑нибудь колдобину.
Дорога постепенно расширялась, деревья раздвинулись в стороны, и жесткие ветви уже не хлестали остервенело по лицу и телу, а затем лес и вообще кончился, потянулись луга. Жаркий ветер бил в лицо всадника; вздымая бока, хрипло дышал выбивающийся из последних сил конь, а над головою рассыпались яркие звезды.
В какой‑то момент Иван вдруг отчетливо осознал, что уже скачет один, что погоня отстала, и за ним больше никто не гонится. Никто… Видать, лиходеи не осмелились выскочить из лесу, несмотря на наступившую ночь. Наверное, чего‑то, вернее, кого‑то боялись.
Кого – Иван скоро увидел. Прямо на его пути вдруг возникли трое рейтар в кирасах и касках‑морионах. Двое из них держали в руке факелы, третий – посередине – пистоль, из коего целился в быстро приближавшегося Ивана.
– Стой! – прозвучал властный голос.
Подняв голову, беглец натянул поводья. Больше, пожалуй, бежать было некуда. Впрочем, рейтары мало походили на лесных татей.
Осадив коня, Иван спешился и, подойдя к всадникам, слегка поклонился:
– Служилый человек князя Андрея Телятевского Иван, сын Квасников.
– Вот как? Служилый человек? – говорившие с явным немецким акцентом рейтары гулко захохотали. – В таком разе мы – английские короли. А ну – руки вверх и шагай с нами…
Один из рейтар спешился и ловко связал юноше руки тонкой ременной петлей.
– Что‑то не очень похож ты на дворянина, – недоверчиво пробурчал воин. – Ни сабли у тебя, ни кафтана. Даже сапог – и тех нет.
– Все разбойники отобрали, – беглец вздохнул. – Обманным образом завлекли в западни, тати лесные. Живота хотели лишить, насилу убег.
– Складно мелешь.
Судя по насмешливому тону всадников, Ивану они не доверяли ничуть, впрочем, как и любой на их месте. Ну, что такое – ехали себе, ехали, вдруг, откуда ни возьмись, выскочил какой‑то подозрительный парень, почти что раздетый, босой, к тому ж ясно, что на краденой лошади! И что с таким делать? Лучше бы пристрелить от греха, да пули жалко. Ну, тогда зарубить палашом, дело нехитрое.
Иван передернул плечами – а что, если и вправду зарубят? Нужен он им больно. Хотя, нет, был бы не нужен – зарубили бы сразу, а так, вон, ведут куда‑то. Интересно, куда?
Между тем лошади запряли ушами, зафыркали и весело заржали, – видать, рейтарский разъезд приближался к деревне либо к походному лагерю. Впрочем, никаких войск, а следовательно, и лагерей тут вроде бы быть не должно.
Юноша вдруг вскинул голову и внимательно всмотрелся вперед – показалось, будто там, за кустами, блеснул огонь… Нет, не показалось! Так и есть – впереди, уже совсем рядом, горел большой костер, за которым смутно угадывались черные избы, амбары, церковь… Какое‑то большое село! Интересно…
Завидев рейтар, сидевшие у костра люди живо похватали пищали и пики:
– Самбор! – выкрикнул кто‑то.
– Лихославль! – Отозвавшись на пароль, всадники подъехали к самому костру и, спешившись, привязали коней к плетню, – костер‑то горел аккурат на самой околице.
Вокруг толпились оружные – немного, – человек пять, видно, караульная смена. В привешенном над огнем котелке аппетитно булькало варево. Иван повел носом и улыбнулся:
– Поесть бы!
– Ужо, накормим! – нехорошо скривившись, пообещал один из оружных – вислоносый мужик с длинной редкой бородкой, одетый в длинный черный кафтан, какие обычно носят стрельцы. Остальные засмеялись.
– Давай его в избу, – распорядился вислоносый, видать, он и был тут за старшего. – Аль господа рейтары желают сами допрос произвесть?
– О нет, – дружно отмахнулись те. – Делай, как знаешь, Заиша, только не забудь пойманного на наш счет записать.
– Запишем, не сомневайся, господин ротмистр! – Заиша – вот как, оказывается, звали вислоносого старшого – глухо хохотнул и обернулся к Ивану. – Шагай!
Послушно кивнув, плененный беглец в сопровождении двух вооруженных короткими копьями воинов вслед за Заишей поднялся по невысокому крыльцу в избу.
В небольшой горнице, большую часть которой занимала топившаяся по‑черному печь, тускло горела воткнутая в железный светец лучина. Шипя, падали в подставленную внизу кадку горячие угольки‑искры. В углу, под закопченной иконой, зеленоватым мотыльком трепетала лампадка. Однако вовсе не печь, не светец и не икона тотчас же привлекли внимание юноши, а подвешенная к потолку дыба. Собственно, его к ней и потащили, живо содрав рубаху. Тьфу ты, да что сегодня за день такой – из огня да в полымя!
– Эй, эй, – громко запротестовал Иван. – А ну‑ка, полегче! Полегче… именем государя Дмитрия Иоанновича!
Стрельцы – а, судя по кафтанам и берендейкам, это были именно они – тут же застыли, вопросительно поглядывая на Заишу.
– Ты пошто, шпынь, царское имя треплешь? – грозно сверкнув очами, вопросил тот.
Иван ухмыльнулся, старательно принимая как можно более важный вид:
– Не шпынь, а Земского двора дворянин московский Иван, сын Леонтьев!
– Земского двора? – недоверчиво, но и с некоторой опаской протянул начальник стрелецкого караула.
– Сыскная четь, – пояснил Иван. – Господина Овдеева – такого знаешь?
– Да вроде нет…
– Твое счастье!
Поправив рубаху, Иван нагло уселся на лавку, лихорадочно соображая, откуда в забытом Богом селе могли взяться стрельцы и рейтары, притом что войны сейчас никакой не велось.
– Хорошо бы испить чего‑нибудь, – не давая опомниться, попросил – а скорей, приказал – юноша. – Квасу или вина. А вообще‑то, не отказался бы и от чарки водки.
– Водки тебе? – Заиша снова взъерепенился, правда, уже более тихо, без особых наездов. – Да кто ж ты все же такой, человече?
– Я уж тебе сказал, – Иван неожиданно улыбнулся. Еще бы не улыбаться, ведь он только что, вот сейчас, вот именно в этот момент вычислил, кто все эти люди. Ну, конечно же… Ну, кому же еще‑то? Нет, ну правда…
– Вот что, парни, надоело мне с вами болтать. – Юноша пристукнул по столу ладонью. – Князю Михайле обо мне доложите! Уж он‑то Овдеева знать должен.
– Ну да, – буркнул Заиша. – Сейчас вот, прям, бросимся князя будить.
– Ладно, будь по‑вашему, подождем до утра, – ухмыльнулся Иван. – Попить только дайте…
Попить ему дали – один из стрельцов принес‑таки квасу, – но и караул к дверям избы все же приставили. Иван хорошо слышал, как Заиша вполголоса наказывал часовому не спускать глаз с подозрительной особы. Поворочавшись на жесткой лавке, Иван подложил под голову руки и задумался. Может быть, он зря сейчас выдал себя? Может быть, следовало промолчать, не выкрикивать государево имя и имя Овдеева? Ну, допустим, промолчал бы… Недолго – ужо на дыбе б заголосил, особенно если бы начали огнем жечь грудину, была такая пытка, у многих катов – любимая. И зачем Ивану те муки? Чего ради? В конце концов, подсыпать князю зелье он сможет и в истинном своем качестве, а что уж потом скажет Овдеев – его дело. Незачем из‑за гнева начальника спину свою подставлять.
Рассудив таким образом, юноша совершенно избавился от каких‑либо мук совести, даже от намека на них, и тут же заснул, не обращая никакого внимания на жесткое ложе и бегавших по потолку тараканов, время от времени сваливавшихся ему на грудь. Ну таракан, и что? Тоже ведь тварь Божья.

Он проснулся от солнца. Тоненький лучик, прорвавшись сквозь покосившийся ставень, радостно уперся юноше в глаз и как будто говорил – вставай, просыпайся! С улицы доносились громкие голоса и смех, – видать, происходила смена караула. Вдруг голоса притихли… и гаркнули что‑то с дружной силой. Приветствовали начальника? Да, похоже…
По крыльцу застучали шаги, и Иван, разгладив рубаху, уселся на лавке в ожидании утренних визитеров. Кто бы это мог только быть? Стрелецкий десятник Заиша или… или – сам князь?
Дверь распахнулась:
– Вот он, батюшка!
Батюшка? Значит, и впрямь – князь!
Встав, Иван степенно поклонился и с любопытством посмотрел на вошедшего – молодого человека примерно его лет, в небрежно накинутом поверх атласного зипуна, богатом, расшитом золотом кафтане, при сабле с усыпанной драгоценными каменьями рукоятью, с красивым круглым лицом и насмешливым взглядом умных проницательных глаз.
– Здрав будь, княже, – поприветствовал Иван.
– И тебе не хворать, – вошедший улыбнулся. – Откуда ведаешь, что я князь?
Юноша не очень‑то вежливо ответил вопросом на вопрос:
– Так где служу‑то?
– Ах, ну да, – князь все так же насмешливо покивал головой. – Земского двора сыскное ведомство… Знаю, знаю Овдеева и покойника Ртищева знал, царствие ему небесное… Да и твое лицо мне знакомо, небось встречались?
– Если только мельком…
– Иван Леонтьев сын, стало быть? – жестом прогнав вошедших следом стрельцов, князь уселся на лавку и махнул рукой Ивану. – Садись, чего встал?
Юноша поклонился:
– С вашего разрешения!
– Эк, какие в сыскном людищи вежливые! Кто я, значит, ведаешь?
– Князь Михаил Скопин‑Шуйский, – улыбнулся Иван.
А вот его собеседник вдруг помрачнел:
– И про то, что род наш в опале, знаешь…
– Как и любой…
– Да ладно, любой, – Михаил совсем по‑мальчишески свистнул. – В вашем‑то ведомстве и не такие тайны ведают… Впрочем, и мы не лыком шиты… это ведь ты с год назад из французской земли прибыл?
Иван вздрогнул, – вот уж, действительно, не лыком шит князь Михайла, откуда только и узнал про Францию‑то?
– Что, удивлен, откуда знаю? – Михаил прищурил глаза. – Знаю! Честно сказать, меня государь в начальники Земского двора прочит. С одной стороны – должность почетная, но с другой – уж больно для нее род наш древен! – Молодой князь приосанился, но тут же весело расхохотался. – Хотя мне – так все равно. Другие вот только пальцем показывать будут… Всякие там Басмановы, Бельские…
Иван подавил улыбку:
– Вижу, не очень‑то ты рвешься в приказные начальники, князь!
– Сказать по правде, и вовсе не рвусь! – Михайла развел руками. – И ратная служба мне куда милей приказного крючкотворства. Но – что сделаешь супротив государевой воли? Ладно, – он вздохнул. – Давай о тебе… Расскажи‑ка, что с тобой приключилось. Дюже интересно послушать.
– Интересно? – переспросил юноша. – Ну, коли интересно, тогда, князь, слушай… Значит, отправил меня Овдеев тебе в помощь: от лихих, говорит, людей, мало ли…
– То‑то я без тебя с ними не справлюсь! Ла‑адно, не обижайся, рассказывай дале… Нет, постой… Эй, караульный!
Тут же распахнулась дверь.
– Чего изволит ваша княжеска милость? – сунулся в горницу чубатый стрелец.
– Квасу, – коротко кивнул князь. – Хотя, нет… лучше вина. Мальвазеи. Любишь мальвазею, Иван? Я – так очень.
– Благодарствую.
Не дожидаясь вина, Иван в красках и деталях описал молодому князю все, что с ним произошло, не упустив и разбойную девицу, и собственные мытарства на вершине сосны. Рассказывал интересно, словно бы заново переживая случившееся, да и князь оказался благодарным слушателем – не перебивал, не переспрашивал и даже заразительно смеялся в некоторых местах.
– Ушицу, говоришь, варила? Ха‑ха‑ха! А стерлядь на постоялом дворе сперла? Уж не на здешнем ли? Слушай, Иван, а девка‑то хоть красивая?
– Игла‑то? Да как сказать… смотря на чей вкус. По мне, так ничего… Глаза голубые, волосы словно лен, грудь такая… большая… красивая…
– Красивая, говоришь? Так ты с ней, значит, того… Ну‑ну, не красней, не девка ведь. Бывает. Да и вообще… – Князя вдруг потянуло на философский лад. – Мы, мужики, хоть и умны бываем, и знающи, а все же на бабьи хитрости попадаемся, словно глупый карась на уду!
– Вот уж истинно сказано, – со вздохом признал Иван. – Словно глупый карась на уду.

Они вышли из избы уже друзьями, насколько могут быть друзьями родовитый боярин‑рюрикович и дворянин из обедневшей семьи. На околице, в малиновых зарослях, весело пели птицы, невдалеке белела стволами березовая рощица, рядом с которой журча тек ручей, рядом с караульной избой, на пригорке, высилась деревянная церковь. Само же село – называлось оно Тайнинское – располагалось не так уж далеко от Москвы и насчитывало с десяток домов, в том числе постоялый двор, куда и направлялись сейчас Иван с молодым князем. Искоса поглядывая на Михайлу, юноша нащупал рукой висевший на шее мешочек с зельем.
Вдруг подумалось – а хорошо было бы, коли б мешочек этот достался разбойникам, либо, на худой конец, оборвался бы, потерялся в лесу. Хорошо бы – не надо было бы теперь думать. Так ведь нет, не оборвался, не потерялся, и разбойники на него не польстились – больно уж был убог, мал, неприметен. Вот и рассуждай теперь… выполнять ли приказ? То есть выполнять ли его вот сейчас, немедленно, либо немного подождать? Уж конечно же, Иван решил подождать.
И, прибавив шагу, нагнал ушедшего вперед князя. А тот вдруг обернулся и кивнул на стоявший на обширном дворе возок, крытый выкрашенной в красный цвет кожей, с тиснеными вызолоченными цветами, зверьми и травами:
– Чей, знаешь?
– Догадываюсь. Царевой матушки, инокини Марфы. Чай, с Белоозера привезли?
– Привезли, – кивнул князь. – Только без меня. Я ее уже здесь, в Тайнинском, встретил. Стрельцам да рейтарам велел не гомонить – не мешать отдыхать бабушке. Ей ведь еще с царем встречаться, с сыном…
– Так и я до Москвы – с вами.
– Погоди до Москвы, – Михаил отмахнулся. – Мы, думаешь, чего здесь стоим? Кого дожидаемся?
Юноша чуть не споткнулся:
– Господи! Неужель – государя?!
– Его… Государь мне безопасность встречи доверил!
Ах, вон оно что… Иван вдруг со всей отчетливостью понял, почему для обеспечения встречи Дмитрий выбрал молодого князя Скопина‑Шуйского. А потому что Шуйские – опальный род! И, значит, тем ценнее будет свидетельство одного из Шуйских – князя Михайлы – в том, что инокиня Марфа Нагая признает в Дмитрии чудесно спасшегося сына. Признает ли? Судя по всему, новый московский царь был в этом уверен. Иначе не послал бы на встречу Скопина‑Шуйского, да и сам не поехал бы… А вообще, зачем ему ехать? Ждал бы себе спокойно в Москве, с боярами… Вот именно – с боярами. Которые как еще себя поведут, коль все не так, как хочется Дмитрию, сложится? А сюда он, стало быть, едет не опасаясь… Значит, что же – он и в самом деле истинный царь, чудесно спасшийся от неминуемой, казалось бы, смерти, сын Иоанна Грозного? Что ж, может быть и так… А может быть и по‑другому – Дмитрий никакой не Дмитрий, а самозванец, как о нем и говорили и что со всей отчетливостью вытекало из похищенных из монастыря Мон‑Сен‑Мишель грамот! А значит – именно здесь он собирается прорепетировать, и если Нагая его не признает, то… То дальше может быть все, что угодно. С Нагой. И с теми, кого Дмитрий – как ни крути, государь – сочтет лишними свидетелями. Ой, как почему‑то не хочется быть лишним!
– Ну, что задумался? – Князь хлопнул юношу по плечу. – Идем! Сейчас помолимся да поедем поле выбирать. Раз уж ты с Земского двора – поработай, хоть тут и не Москва!
– Что еще за поле? – не понял Иван.
– Обычное. – Михайла смешно шмыгнул носом. – То есть не совсем обычное… Короче – для встречи.
– Ах, вон оно что, – кивнул юноша. – Конечно, поедем посмотрим.
Ясно было, почему князь позвал с собой его, Ивана, московского дворянина из Земского двора, с сыскной его части. Ежели что не так – так отвечать будут вместе.
Подозрения юноши подтвердились, когда в обширной людской горнице постоялого двора князь Михаил подошел к невысокому темнобородому мужичку в дорогущей парчовой шубе, которую, наверное, запросто можно было бы обменять на московские хоромы Ивана. Пожалуй, даже на пару таких хором.
– Семен Шапкин, царев постельничий, – обернувшись, шепотом пояснил князь. – Его бы тоже на поле позвать… – Подойдя ближе, Михаил с ходу уселся на лавку, насколько возможно блюдя родовую честь перед худородным выскочкой Шапкиным. – Здоров, Семен.
– И тебе здравствовать, княже!
– Это приказной с Земского двора, – Михайла кивнул на почтительно вставшего рядом Ивана.
Шапкин обвел его безразличным взглядом:
– Кажись, и впрямь я его в приказных палатах видел.
– Хотим позвать тебя поле смотреть для встречи.
– С удовольствием! – Постельничий улыбнулся так широко, что показалось, зубов у него во рту гораздо больше, чем нужно. Однако тут же сник, заканючил: – С удовольствием бы… Да вот с утра занемог, почти совсем ходить не могу…
– Так мы верхом!
– Лежать токмо… Так и лекарь наказывал. Так что ты, князюшка, уж не обессудь, иди сам… А я уж государю обскажу, как было, – тебе и честь.
– Чтоб ты сдох, лиса хитрущая! – выйдя на крыльцо, сплюнул князь и, обернувшись к Ивану, махнул рукой. – Ну, да черт с ним, едем.
Вроде бы нехитрое дело – выбор места, подходящего для встречи царя с матерью, – неожиданно затянулось почти до самого вечера, ведь поле должно было удовлетворять целому сонмищу условий. Во‑первых, быть ровным и без ям, чтобы высокие персоны, не дай Бог, не споткнулись. Во‑вторых, быть не очень большим, но и не маленьким, чтобы и было просторно, и не казалось пусто. В‑третьих, по краям его должно оставаться достаточно места для ликующего народа, – народ, кстати, тоже еще нужно было заранее собрать и растолковать, что к чему. В‑четвертых, были потребны кусты – для охраны, чтобы не особо бросалась в глаза. В‑пятых, кусты не должны были быть густыми, чтобы в них не смогли затаиться возможные тати и чтобы народу было все хорошо видно и слышно.
В общем, выбрали лишь к вечеру, с утра порешив отправить мужиков скосить траву, чтобы все было благолепно. А завтра, вот уже завтра, должен был приехать царь. Его‑то все и ждали.

Небо было бездонным и чудесно‑синим, редкие палевые облака, медленно проплывая в вышине, отбрасывали на луга смешные темные тени, весело пели птицы, а клонившееся уже к закату оранжевое смешное солнце светило так ярко, с такой жизнеутверждающей лучезарностью, что на душе каждого из собравшихся на поле людей тут же становилось радостно и спокойно. Согнанный с утра народ – крестьяне, податные люди, артельные, – негромко переговариваясь, толпились на краю поля, терпеливо дожидаясь царя. Большей же частью поле окружали люди отнюдь не простые – стрельцы, рейтары, дьяки, – к вечеру их должно было собраться еще больше, ведь царь, естественно, явится на встречу с матушкой не один, а в сопровождении подобающей свиты. Затейливо украшенный возок – целая карета – матушки Марфы уже стоял невдалеке на холме, окруженный оружными людьми князя Скопина‑Шуйского. Там же, около возка, в накинутой на плечи дорогой парчовой шубе ошивался и постельничий Семен Шапкин, сопровождавший царскую матушку с самого Белоозера. Круглое лицо его истекало потом, черная борода смешно топорщилась, время от времени постельничий прикладывал ладонь к глазам, пристально поглядывая в сторону Москвы, – не появились ли? Не вьется ли над дорогою пыль? Потом разочарованно вздыхал, зевал и шел к возку поговорить с инокиней, а уж о чем они там разговаривали – Бог весть…
– Едут! Едут! – вдруг пронеслось в толпе.
Князь Михайла, дав шенкеля коню, поскакал навстречу клубящейся над дорогой пыли, поднятой сотнями копыт. Иван прищурился – он стоял на небольшом возвышении в тени березовой рощицы, рядом со стрелецким сотником и группой вооруженных бердышами стрельцов. Было хорошо видно, как туча желтоватой пыли, быстро приближаясь, становилась прозрачнее, так что уже можно было увидеть сияние начищенным песком кирас и гусиные перья на дугах польских гусар, сопровождавших Дмитрия. Молодой царь, увы, пока не очень‑то верил боярам и русскому войску, предпочитая держать возле себя наемников – поляков и немцев – либо, на худой конец, уже не раз доказавших свою преданность казаков. Придержав коня – белого иноходца, царь с улыбкой приветствовал князя Михайлу, и вся кавалькада продолжила путь, сворачивая через скошенный луг к полю. Когда выехали на стерню, завеса пыли, наконец, спала, и оранжевые сполохи вечернего солнца, отражаясь, блеснули в кирасах и шлемах, желто‑красным пламенем загорелись на остриях копий, протекли сверкающей лавой по парчовым одеяньям бояр.
– Слава царю Дмитрию! – радостно закричал сотник, и собравшаяся толпа подхватила крик слаженным многоголосым хором:
– Слава царю!
– Слава!
– Царю Дмитрию многая лета‑а‑а!
Кричали хорошо, складно – недаром все утро репетировали под надзором молодого князя, – впрочем, кричали, кажется, от души, слишком уж много русских людей связывали с молодым царем свои надежды и чаянья. И, надо сказать, Дмитрий пока их не обманывал – жизнь прямо на глазах становилась лучше, и, казалось, ушли далеко в прошлое голод, нужда и отчаяние.
– Слава царю Дмитрию! Слава!
Охваченная любопытством толпа подалась было вперед, тут же сдержанная зоркими стрельцами.
– Осади назад!
– А ну, осади, кому сказано!
– Возок! Возок! – вдруг закричали с краю, и все собравшиеся дружно повернули шеи, увидев, как с холма медленно спускается золоченая карета, запряженная тройкой гнедых.
– Слава матушке государыне, слава!
Дмитрий, спешившись, протянул поводья коня князю Михайле и, стараясь ступать неторопливо и плавно, как положено государю, пошел навстречу… гм… матушке. Крики и славословия быстро затихли, народ застыл в немом ожидании.
С помощью стольника Шапкина выбравшись из кареты, Марфа Нагая, худенькая сгорбленная старушка, впрочем, довольно живенькая для своих лет, поправила одежку и, распахнув объятия, шагнула к царю:
– Сыне мой, Дмитрий!
– Матушка…
Оба обнялись со слезами, озаренные желто‑красным сияньем закатного солнца. Толпа рыдала…
Иван и сам вдруг почувствовал, как им овладевает экстаз: хотелось кричать, радоваться и плакать. Странно, но еще совсем недавно он ничего такого не чувствовал… Получается, что – заразился от толпы? Может быть…
О чем они там беседовали – царь и его матушка, – никому слышно не было, впрочем, надолго беседа не затянулась. Марфа села в карету, кони тронулись, и Дмитрий, как почтительный сын, с непокрытой головой зашагал рядом.
Собравшиеся исходили рыданиями.
– Слава царю Дмитрию! – вновь закричал кто‑то.
– Матушке царице слава!
Царице? Иван про себя усмехнулся. Вдова Иоанна Грозного Марфа Нагая давным‑давно уже не была царицей, сосланная в далекий северный монастырь.
Царь пересел на коня, поехал возле кареты, и все остальные – свита, войска, народ – двинулись следом. Дернув поводья предоставленного князем Михайлой коня, Иван поехал вслед за стрелецким сотником.
– А матушка‑то, матушка, – шептались в толпе. – Сразу сыночка признала!
– Да как же ей не признать – все ж таки родной сын!
– Слава царю Дмитрию, слава!
Позвякивая берендейкой, Ивана нагнал высокий стрелец в черном кафтане, при сабле, но без бердыша и пищали. Десятник. Тот самый… как его? Заиша!
– Ты извиняй, господине, – улыбнулся он. – Всякое на службе бывает.
Юноша милостиво кивнул:
– Бывает.
А солнце уже спряталось за деревьями, лишь последние лучи его рвались багряными полосами в бледно‑голубое, быстро темнеющее небо. Смеркалось. Иван машинально подумал, что царь со свитою уж никак не успеют добраться до Москвы – не поедут же ночью? Значит, будут ночевать. А приготовлен ли ночлег? Наверное, приготовлен, князь Михайла, несмотря на молодость, проявлял завидную распорядительность.
Так и есть, через какое‑то время – в небе уже повисли луна и звезды – впереди вдруг залаяли псы, а затем показались и частоколы, и избы. Село. И довольно большое.
– Там, за церковью – посады московские, – подъехав к Ивану, заметил нарядно одетый всадник. Высокий шлем его – ерихонка – был обложен золотом, в свете луны загадочно переливались драгоценные каменья на рукояти сабли.
– Князь! – узнал Иван.
Михаил улыбнулся:
– Давно тебе поджидаю, думал – и не сыщу. Хорошо, десятник Заиша сказал. Идем, поможешь.
Князь и Иван спешились, передав коней враз подбежавшим слугам.
– Вот тебе свет, – взяв у слуги факел, Михаил протянул его Ивану. – Вставай здесь, на перекрестке. Стрельцов посылай налево, рейтар направо, дьяков и прочих приказных – во‑он в ту избу.
– А бояр?
– С боярами и поляками я сам разберусь.
Пожелав Ивану удачи, молодой князь быстро зашагал к обширной избе, где у крыльца уже толпились богато одетые люди из свиты Дмитрия. Скворча смолою, жарко горели факелы.
Честно говоря, Иван утомился, разводя всех – тяжелой оказалось работа, каждый – ну, почти каждый – спорил, что‑то доказывал, стремясь занять местечко поближе к царевой избе, и не малых потуг стоило уговорить приказных располагаться на ночлег там, где им указано.
– Да я – жилец! Чин столичный из приказу Большой казны! – нагло выпятив бороду, рвался к царевой избе какой‑то дьяк.
– Я сам – дворянин московский! – гордо подбоченился Иван. – И видишь, вперед не лезу!
– Да ведь и мы не лезем, милостивец, – услыхав чин юноши, залебезил дьяк. – Ты, эвон, туда посмотри‑ко!
Какой‑то иноземец в коротком немецком кафтане и накинутой на плечи епанче, раздвигая собравшихся широкой грудью вороного коня, нагло пробивался на царев двор. На голове его в свете факелов и луны сверкал серебром украшенный перьями испанский пехотный шлем – морион.
– Эй, парень! – пробиваясь к всаднику, закричал Иван. – А ну, осади! Осади, я кому сказал?!
Высоко подняв факел, юноша, изловчившись, ухватил за поводья коня.
Иноземец гневно обернулся, закричал на ломаном русском:
– Стоять! Молчать! Я – страж Его величества Дмитрия!
– А я откуда ведаю, что ты страж? – резонно возразил Дмитрий. – Может, ты разбойник, тать лесной?
– Я – тать лесной? – Иноземец схватился за рукоять палаша.
Иван тоже привычно поискал рукою саблю… и не найдя таковой, схватил кинжал.
– Чего расшумелся, Яков? – князь Михаил появился вовремя. – Не пропускают? Правильно делают. Это мой человек, – он кивнул на Ивана.
Яков со злостью сунул палаш в ножны:
– Но… Я должен охранять царя!
– Идем… Проведу.
Михаил обернулся к Ивану:
– Благодарю за службу! Так и дальше действуй.
– Мы еще встретимся! – обернувшись, зло прошипел иноземец.
Юноша меланхолично пожал плечами – вот еще, обращать внимание на угрозы каких‑то немецких шпыней!
Дело между тем пошло куда веселей. Народу – стрельцов, приказных, дьяков – уже становилось заметно меньше, да и Иван быстро привык командовать: вы налево, вы направо, вам – во‑он в ту избу…. А ты куда прешь, борода? Из приказных? Ах, купец… Ну, тогда ночлег – твоя забота. Посоветовать где? Извиняй, не могу и, прямо сказать, сам не знаю.
Еще прошло несколько пищальных стрельцов и дьяков, а следом поперла публика попроще – мелкие торговцы, крестьяне, мастеровые и прочий любопытный люд, которых лично царем гнать было не велено строго‑настрого – пусть народ смотрит и обо всем, что увидит, рассказывает.
Завернув пару телег, Иван нахмурился: похоже, телег и народишку прибывало немеряно, а сколько было изб в селенье и имелся ли там ночлег, он не знал. А телеги и люди скапливались, вот чуть‑чуть – и забьют всю небольшую площадь. И посоветоваться‑то не с кем, где сейчас князь Михаил – один Бог знает.
– Вы вот что, – Иван принял решение. Наверняка здесь поблизости имелся какой‑нибудь водоем – озеро, река или, на худой конец, ручей. – Кажется, рядом река была?
– Озеро, милостивец.
– Ну да, озеро. Вот там, по бережку, и становитесь с возами. Ночь теплая – не замерзнете.
– А не погонят нас?
– Не погонят. В случае чего, скажете – светлейший князь Михаил Скопин‑Шуйский разрешил.
Подставив таким образом князя – а нечего где ни попадя шляться! – юноша улыбнулся и, подавив зевок, вдруг подумал – а где он будет ночевать сам? Зайти в цареву избу да спросить князя Михайлу? Но в избе наверняка поляки – охрана. Не будут и разговаривать. Расспросить кого‑нибудь из свиты? А вот это можно. Если не уснут…
– Ну, куда, куда едешь‑то? – рассерженно воскликнул Иван. – Что, не видишь, куда все заворачивают?
И улыбнулся: это была последняя телега, вернее, крытый рогожей воз, запряженный медлительными волами, животными, вообще‑то, для здешних мест малохарактерными. Волами правил какой‑то звонкоголосый мальчишка в накинутой на узкие плечи хламиде с капюшоном.
– Ну, что встал? – Иван подошел ближе.
Данный ему князем факел уже давно догорел, хорошо – ночь была ясная, а луна и звезды – яркие.
И луна, и звезды отражались в больших темных глазах отрока.
– Кажется, мы знакомы. – Отрок вдруг вздрогнул и сразу же улыбнулся.
– Знакомы? – Иван пожал плечами. – Не помню… И кто ж ты такой?
– Лагерь под Кромами, – сбросив с головы капюшон, негромко отозвался возница.
И вот теперь вздрогнул Иван:
– Гарпя!
– Я… Так куда ехать?
– К реке… Вернее – к озеру. Знаешь, где это?
– Нет.
– И я не знаю.
Иван оглянулся на цареву избу. Во дворе жгли костры польские жолнежи, но уже в окнах света не было, видать, все полегли спать. Как, впрочем, и в других избах.
– Едем со мной, – улыбнувшись, вдруг предложила девушка. – Или тебе куда‑то нужно еще?
– Да, пожалуй, нет, – Иван почесал голову, с удовлетворением оглядывая пустынную площадь. – Что ж, – он махнул рукой. – Едем.
Уселся рядом, на облучок. Гарпя тронула поводья. Повозка, заскрипев колесами, развернулась и, покачиваясь на ухабах, неспешно покатила неизвестно куда. Серебряная луна висела над сельской церковью, освещая кусты и могилки погоста, безразлично‑сумеречно сверкали звезды. Когда выехали за околицу – запахло свежим сеном и клевером, по обеим сторонам, в лугах, пели сверчки.
Гарпя улыбнулась:
– Хорошо‑то как, Господи! Тихо, спокойно… Совсем не то, что у нас.
– Ты про что?
– Я ведь из Речи, слуцкая… ты знаешь. У нас там то татары, то лихие людишки, то шляхта шалит. Друг пред дружкой кичатся, а на простых крестьян как на зверей смотрят. Так и зовут – быдло.
– Да уж, Речь Посполитая… – негромко протянул Иван. – Там много и бывших наших земель, русских. Киев, Житомир, Менск… Да и Слуцк твой, кажется, тоже. Шведы вас там как, не беспокоят?
– Нет, то на севере, в Поморье. От нас далеко. Тсс!
Девушка вдруг бросила поводья, прислушалась, и Иван тоже навострил уши: где‑то недалеко слышалась протяжная русская песня:

Ой ты, гой еси, православный царь,
Православный царь, Иван Васильевич…

– Грозного царя славят, – покачал головой Иван. – Любят его в народе… как вот сейчас – Дмитрия.
– Дмитрий – русский царь…
Юноше на миг показалось, что Гарпя хихикнула. Нет, вроде, сидит – вся такая серьезная. Точно – показалось.
Иван подавил зевок:
– Ну что, сворачиваем?
Девушка без слов потянула поводья.
Свернув, путники проехали еще с полверсты, когда впереди, за редколесьем, показались огни костров. Проехали еще чуть, останавливаясь у возов.
– Ты посиди здесь, а я спрошу…
Не дожидаясь ответа, Гарпя спрыгнула с облучка и побежала к кострам. Отсутствовала она недолго, вернулась радостная, даже, можно сказать, сияющая.
– Поехали! Я нашла, где наши.
– Ваши?
– Хорошие люди. – Девушка улыбалась. – Там и остановимся, там и поедим… Страсть как кушать хочется!
Гарпя развернула волов и погнала их к видневшемуся за кустами озеру, поблескивающему колдовским серебряным светом. На самом берегу, в песке, жарко горел костер, а вокруг него были составлены крытые рогожей телеги.
– Хей, дядько Пров! – привстав, закричала девчонка. – Куда вставать‑то?
– Гарпя?! – От костра отделилась бородатая тень в круглой широкополой шляпе из грубого войлока. – Ты где шлялась, пся крев? Мы уж думали – царевым попалась.
– Попалась, – весело засмеялась девчонка. – Только не я… – Она посмотрела на Ивана. – Подожди, сейчас принесу еды.
Юноша усмехнулся:
– Может быть, поедим у костра? Или боишься – прогонят?
– Прогонят? Да ну тебя! Что ж, если так хочешь, идем.
Гарпя представила юношу просто по имени, не поясняя – кто. Да и что она могла пояснить? Сидевшие вокруг костра люди – кряжистый бородатый старик Пров, какие‑то женщины в монистах и широких юбках – подвинулись, освобождая место.
– Гарпя опять кого‑то залучила! – засмеялась одна из женщин… совсем еще молодая, шустрая. – А, Гарпя?
– А ты что, завидуешь?
– Конечно… Молодец, вижу, справный…
Гарпя поставила в траву миску с ухой, одну на двоих с Иваном:
– А вы что ж не ложитесь?
– Ждем гостей.
– Гостей?
– Ну да. Про нас тут уже все знают… да и у нас здесь и казаков, и жолнежей знакомых много…
– То‑то я смотрю, Марудзи с Аграфеной нет… и Влады… Поди, с гостями уже… – Девушка повернулась к Ивану. – Ты ешь, ешь…
– Благодарствую, наелся уже…
– Ну, тогда идем…
Поблагодарив за уху, они отошли от костра. Гарпя утерла со лба пот:
– Жарко как… Душно прямо.
Юноша улыбнулся:
– Да уж, ночка теплая.
– Слышишь? – Девчонка приложила палец к губам. – Смех, голоса, брызги… Купается кто‑то. А давай – и мы!
– Давай, – легко согласился Иван.
Гарпя разделась первой, бросилась с разбегу в озеро, а Иван еще долго возился с застежками. Наконец зашлепал по воде ногами:
– Эй, где ты?
– Тут!
Гарпя неожиданно откликнулась откуда‑то сзади, видать, нырнула, проплыла под водой. Подкралась, обняла за плечи… неожиданно толкнув. Юноша не удержался на ногах, упал, поднимая брызги. Вода оказалась теплой, парной, и Иван искренне наслаждался купанием. Рядом плескалась Гарпя. Вот подплыла, ухватила за ногу:
– У‑у‑у! Утоплю…
– Зачем же?
Оба, встав по пояс в воде, вдруг улыбнулись друг другу. Сделали шаг… Девичье тело, мокрое и трепетное, жаждущее любви, оказалось в объятьях Ивана, а губы ощутили жаркий вкус поцелуя…

Когда они вышли на берег, Ивану на миг показалось – светает. Или это просто играли зарницы костров? В кибитках и рядом с ними слышались веселые крики, смех, ржали кони, – видать, и впрямь явилися гости. Вот кто‑то хриплым голосом затянул песню… кажется, польскую. Вот снова заржала лошадь.
Иван и Гарпя подошли к телеге… около которой уже дожидались трое в коротком немецком платье, что сразу же не понравилось юноше… Впрочем, он прекрасно понимал, где находится, кто такая Гарпя и ее подружки. Лупанар – так это звалось во Франции.
– Кажется, именно здесь обретается самая красивая девушка со странным именем Гарпия? – галантно поклонился один из гостей. Акцент его и голос показались Ивану знакомыми… а еще – небрежно накинутая на плечи епанча, остроконечная бородка, палаш. Ну, конечно же! Иноземец! Тот самый… Как его называл князь? Кажется, Яков?
– Пойдем же! – Иноземец схватил девчонку за руки. – Идем!
– Э, постой‑ка, господин хороший! – громко воскликнул Иван. – Ты что же, не видишь, что девушка не одна?
– Псст! – презрительно обернулся нахал… И тут же лицо его озарила злорадная ухмылка: – Ага! Вот и свиделись. Вот ты мне и попался!
– Еще – кто кому!
Иван выхватил кинжал, лихорадочно соображая, как действовать дальше. Трое на одного – нет, тут думать долго не надо, только нападать. И нападать – первым…
– Постой, не так быстро! – хватаясь за палаш, нахалюга шарахнулся в сторону, но больше никаких попыток к нападению не предпринимал, как и его спутники. Наоборот, вдруг стал приторно вежливым: – Кажется, вас знает дюк Мишель Скопин‑Шуйский?
Дюк? Мишель?
– Да, знает, – с достоинством кивнул Иван.
– Так вы дворянин?
– Дворянин московский! – Юноша подбоченился. – Не самый последний чин.
– Бьен! – Улыбнувшись, незнакомец снял шляпу и поклонился. – В таком случае, имею честь предложить вам драться!
– Дуэль? – улыбнулся Иван. – Что ж, извольте. Только…
– Насчет оружия не беспокойтесь. Мои друзья шляхтичи имеют сабли, абсолютно одинаковые… это, конечно, не шпаги, но за неимением лучшего…
– Согласен!
– И, если вы не сочтете зазорным доверять моим секундантам…
– Не сочту!
Иноземцы молча поклонились.
Иван еле сдерживал ярость – шутка ли, какой‑то прощелыга‑немец оскорбил его два раза за одну ночь! Следовало его проучить, о, конечно же, следовало, причем – немедленно, здесь и сейчас, ибо, кто знает, когда еще подвернется удобный случай?
– Идемте, господа, – протянув юноше саблю, предложил секундант. – Там, ближе к озеру, есть вполне подходящее место, светлое и безлюдное.
Место и впрямь оказалось подходящим. Небольшая такая полянка почти на самом берегу. Тихо, вполне укромно, светло… Да не от луны даже светло – на востоке уже занималась заря – утро!
Дуэлянты встали в позу друг против друга. Отсалютовали клинками.
– Начинайте! – выкрикнул секундант.
И в то же мгновенье нахал нанес удар! Быстрый и сильный, как прыжок тигра. Иван вовремя подставил свое оружие, заскрежетала сталь, посыпались искры. Еще удар! Снова отбив, юноша отскочил в сторону, в свою очередь сделав резкий выпад… Ура! Есть! Зацепил… Нет, к сожалению – только одежду!
– Ого! – с искренним восхищением заметил соперник. – Да вы, похоже, бретер!
Иван вздрогнул – нахал говорил по‑французски… Черт возьми! Да ведь он все время говорил по‑французски…
Кажется, и соперник подумал то же самое. Не опуская сабли, поинтересовался:
– Откуда вы знаете язык? Были во Франции?
– Был, – улыбнулся юноша. – Иван Леоньтев, учился в Сорбонне.
– Жак… Жак Маржерет.
– Очень приятно. Продолжим, месье?
– Извольте!
Выпад! Удар! И яростный звон – отбив… Снова выпад! И блеск глаз в утренних лучах солнца. Снова удар… Иван ухмыльнулся – а ведь француз явно не привык к сабле! Больше колет и меньше рубит…
Удар! Отбив! Искры! И яростная усмешка, и блеск в глазах.
А ведь сабля не шпага, куда коварней! От шпаги – даже от палаша – можно уйти уклонением, а с саблей такое пройдет вряд ли… Вот сейчас… Ага!
Иван притворно откинулся назад, замахнулся, прикидывая момент, когда нужно будет повернуть саблю… всего лишь чуть‑чуть повернуть…
Улыбнулся, представив неожиданный для соперника результат.
– А ну, прекратить! – громко крикнули невдалеке… нет, уже рядом. – Прекратить живо!
Соперники одновременно скосили глаза.
– Дюк Мишель!
– Князь Михайла!
Скопин‑Шуйский с неудовольствием оглядел драчунов:
– Ну вот, так‑то лучше будет. Ишь удумали – дуэль!
– О, вы ошиблись, дорогой дюк, – светски поклонился француз. – Дуэль еще не закончена. А ваш приход как нельзя кстати: нам как раз требуется такой секундант.
Иван вдруг улыбнулся, увидев за спиной князя прячущуюся в кустах Гарпю… Ага! Вот она куда делась… Значит, позвала князя… Интересно, а он‑то как тут оказался, неужели тоже решил развлечься с девочками? Впрочем, а почему бы и нет?
– Смею вас уверить, многоуважаемый дюк, что дуэль все же продолжится, хотели бы вы этого или нет, – учтиво продолжал Маржерет. – Ведь дворянин не имеет права приказывать дворянину…
– Зато я имею такое право! – позади драчунов раздался вдруг звучный, уверенный в себе голос, чуть насмешливый и, несомненно, знакомый.
Обернулись все пятеро – дуэлянты, секунданты, князь… Обернулись и ахнули:
– Государь!
Государь!
Иван не в силах был представить, откуда он здесь взялся… Неужели…
Князь Михаил, впрочем, не выглядел особенно удивленным.
– Что смотрите? – Запахнув плащ, Дмитрий подошел ближе. – Сабли в ножны, господа. Ишь, вздумали поубивать друг друга. Не выйдет! Вы мне оба нужны.

Глава 13
Парсуна

Лжедмитрий старался снискать в народе славу справедливого государя. Он объявил о том, что намерен водворить в своем государстве правопорядок, запретил взятки в приказах.
Р. Г. Скрынников. Самозванцы в России в начале XVII века

Июль – август 1605 г. Москва

Жак Маржерет оказался неплохим парнем, и, по возвращении в Москву, Иван с ним быстро сошелся, посидев пару раз в кабаке, да и так, в гостях. Жак постоянно проживал в Кремле в особой избе, одной из нескольких, специально выстроенных для иноземной охраны по приказу царя Дмитрия. Как ни странно, Овдеев ничего не сказал Ивану, даже не проработал как следует за невыполненное задание, лишь махнул рукой да усмехнулся:
– Не нужен уж нам князь Михайла.
А молодой Скопин‑Шуйский был жалован царем новым, только что введенным званием – мечником. Иван тоже не остался без награды, Овдеев лично подал ходатайство государю о представлении парня к новому служебному чину – стряпчего. Митька с Прохором за приятеля радовались, шутили, что, мол, коли и дальше этак пойдет, через годок‑другой в думные чины Иван выйдет. Шутки шутками, но – почему бы и нет? В думные дворяне сейчас запросто можно выбиться, новый царь умных да деловитых людей привечал, жаловал.
Да и что сказать, после коронации для Земского приказа (сыскной его части), казалось, наступили вдруг тихие и спокойные времена, ничем, кроме пьяного загула поляков, не омраченные. С подгулявшим воинством государь разобрался лично: были схвачены да брошены в темницу наиболее наглые забияки, а народу прочитан царский указ о наказании виновных в массовой драке, кое для кого закончившейся лишением живота, сиречь – смертоубийством. Указ и арест зачинщиков народ воспринял благосклонно, радостно, под это дело кое‑что перепало и отряду Ивана: царь всем троим пожаловал по золотой гривне на шапки, а Овдееву, как руководителю ведомства, еще и с золотыми пуговицами кафтан. Кафтан Овдееву понравился, особенно пуговицы, и среди приказных ходили упорные слухи, что пуговицы эти он первым делом срезал, заменив на позолоченные. Неизвестно, правду ли говорили приказные, ложь ли, а только царский подарок Овдеев почти и не нашивал, обходясь прежним своим скромненьким полукафтаньем. Ну да пес с ним, с Овдеевым, все ж не самый плохой был начальник, не хуже других.
В общем, друзья пока, можно сказать, прохлаждались, пользуясь случившимся затишьем. Митька углубился в книги – все ж таки князь Михаил не обманул, дал ему почитать «Сказание о голом и небогатом человеке». Прохор все чаще захаживал на Кузнецкую, к своей зазнобе, про которую друзьям мало что рассказывал. Ну а Иван с Василиской деятельно готовились к свадьбе, которую, по старому русскому обычаю, давно наметили сыграть на новый год – в сентябре. И сидели по вечерам, составляя список гостей.
– Овдеева пригласим, нешто можно без начальника‑то? – сидя на лавке, загибала пальцы Василиска. – Еще парочку приказных, чтобы было с кем начальнику толковать, немца французского, ну, того, смешного…
– Маржерета?
– Угу, его… Кого еще‑то?
– Филофейку с Архипкой, – подсказал Иван. – Да тятеньку их…
– Ну уж, Филофейку – само собой, кто ж у меня в подружках будет? Архипка – ясное дело, братец… А тятенька… На кой леший нам их тятенька нужен?
– Так ведь он может и не отпустить Филофейку‑то.
– Да, – девушка согласно вздохнула. – Ты прав – может. Что ж, тогда придется и его приглашать… Вместе с Овдеевым вашим посадим, пущай старички друг друга тешат… Ах, чуть ведь не забыла! Посаженым отцом кого?
– Посаженым отцом? – Иван задумчиво взъерошил затылок. – Эх, был бы жив Ртищев! Правда, вот теперь и не знаю даже… Вот Андрея Петровича покойного я бы уважил, а кого другого… Овдееву предложить – получится, будто лизоблюдствую, нехорошо это. Князя Михайлу – больно уж молод, тятеньку подружки твоей, Филофейки, гм‑гм… Пару раз в гости захаживал – и все. Да уж… задача…
– Князь Михайла… – вспомнив недавний рассказ суженого, задумчиво протянула Василиска. – Тот самый, Скопин‑Шуйский?
– Тот самый…
– Да придет ли он к нам, худородным?!
– Позовем, а уж придет не придет – его дело. Думаю, что придет, – знаешь, какой славный человек молодой князь? Рода знатнейшего – только подумать, из Рюриковичей! – а нраву доброго, простого. Такие бы все были…
– А не осерчает ли государь? – Василиска понизила голос. – Вдруг да донесет кто‑нибудь, мол, Скопин‑Шуйский у нас – дорогой гость?
Иван громко расхохотался:
– Ну да, делать нечего государю, как только об таких мелких людишках, как мы, думать. Туда же, нашлись бояре именитые…
– А и не именитые, так, может, именитыми станем! – с неожиданной гордостью завила девушка. – Вдруг да возвеличит тебя государь, боярство пожалует? Вон, вся Москва шепчется, как он Нагих возвеличил. А кто такие Нагие по сравнению… да хоть с теми же Шуйскими, Голицыными, Куракиными? Голь‑шмоль перекатная… ну, только что – царевы родичи.
– Ага, – снова хохотнул Иван. – Гляди‑ка, тащат меня за руки‑ноги в боярство, а я, дурак такой, упираюсь! Ты б, Василиска, чем про боярство болтать, о посаженом отце поразмыслила. Кого звать‑то?
– Спросил… – обиженно дернулась девушка. – У меня знакомых стариков нету! А того же Овдеева в посаженые пригласить, так еще, не дай Бог, обидится – скажет, совсем за старичье посчитали.
– Да, – подумав, согласился Иван. – Это может быть. Кого б позвать‑то? Эх, Ртищев, Ртищев! Не вовремя ты умер, Андрей Петрович!
– Послушай‑ка, – Василиска вскинула брови. – А у Ртищева никаких подходящих родичей не было? Ну, там, брат, сват, на худой конец – дядюшка?
Юноша вздохнул:
– Одинокий он был, вдовец. А детушки в лихоманке сгинули, еще маленькими…
Встав, Иван подошел к окну, всмотрелся: на улице моросил дождь. Ну и денек, заложило, едва из церкви вернулись. Вот тебе и все воскресенье – а ведь собирались на торг, прицениться к продуктам – на свадьбу.
– Вообще‑то, задумка твоя неплоха, – обернувшись, юноша улыбнулся. – Вернее, не так плоха, как поначалу кажется, еще верней – довольно‑таки хороша. Был бы еще у Ртищева кто‑нибудь… Постой‑постой… Вроде бы у него брат имелся… Гермоген. Правда, Андрей Петрович о нем упоминал мало, я вот даже думал – не в ссоре ли они часом? А на похоронах Гермоген был – представительный такой, весь из себя седой.
– Не монах?
– Нет… Ртищев говорил – художник, парсуны пишет.
– Вот к нему и сходи! И на свадьбе посаженый отец будет, и Ртищева Андрея Петровича лишний раз добром вспомним.
– Эх, Василиска, – усевшись рядом с суженой, Иван притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы. – Умная ты у меня. Умная.
Девушка рассмеялась:
– Так это только вы, мужчины, всех дев глупыми считаете! Запрете в теремах – сидите, мол, дуры… А ну‑ко, тебя в тереме запереть? Да чтоб сидел неотрывно, да безо всякой службы?
Иван аж плечами передернул, представив. Поежился:
– Брр!
А Василиска наставительно постучала его пальцем по лбу:
– Вот то‑то!

К Гермогену Ртищеву отправились вдвоем с Митькой. Парень все ж был начитан, образован, точнее, самообразован, если не считать недолгого, увы, периода учебы в Сорбонне, и должен был произвести на Гермогена вполне благоприятное впечатление, как, собственно, и сам Иван. Прохора решили не брать, да он и не особо напрашивался, живо свалив на Кузнецкую, к зазнобушке Марье.
– Что за Марья там у него завелась? – по пути интересовался Иван. – Ты, Мить, случайно, не ведаешь?
– Не‑а, – Митрий махнул рукой и засмеялся. – Прохор с собой не брал, да и вообще, мало чего рассказывал. Знаю только, что встречаются они тайно.
– Тайно? – Иван округлил глаза. – Так зазноба его что, помолвлена с кем‑то?
– Да не помолвлена, тут в другом дело. Тятенька ее – больно уж богат, вовсе не простой кузнец он, а владелец нескольких кузниц, ну, как в Тихвине Платон Узкоглазов.
– Подумаешь, какой‑то там владелец! Разбогатевший простолюдин без всяких чинов… А Прохор все ж – жилец московский. Пусть и невелик чин, зато не городовой, столичный! Еще как посмотреть, кто кому честь оказывает.
– Нет, ты не понял, друже, – Митрий махнул рукой. – Он же тятеньке Марьиному молотобойцем представился… Ну, помнишь, тогда, когда Тихона‑княжича искали? Ну, не его самого, а того, кто его убил…
– А! – поморщив лоб, вспомнил Иван. – Так ведь и не нашли тогда убивца…
– То не наша вина. Просто не успели.
– А ты как мыслишь, кто это был? Ошкуй?
– Он! – уверено отозвался Митька. – Кому ж еще‑то? Ну, сам посуди, ухватки‑то те же – распотрошил, печень вынул, жир срезал… Колдунов надо трясти, ворожей! Я когда еще сказывал?
Иван вдруг улыбнулся:
– А ведь в последнее время никаких новых убийств не было! Ну, таких страшных, как прежде.
– Ага, не было! А Архипку кто чуть не убил? Не мы бы…
– Да уж… И Овдеев там отличился… Послушай‑ка, а может, он все ж таки пристрелил тогда ошкуя?
Митрий пожал плечами:
– Может, и убил. Только ведь он же сам сказал, что промазал… Хотя, конечно, ошкуй мог и в реке утопнуть. Запросто.
– Дай‑то Бог! – Иван размашисто перекрестился на видневшуюся невдалеке церковь Флора и Лавра. – Дай‑то Бог.
Гермоген Петрович Ртищев жил в хоромах покойного брата, точнее, то была их родовая усадьба, располагавшаяся на Скородоме, у Покровских ворот, куда и направлялись сейчас парни, используя в личных целях пару казенных лошадок. Ничего, не обеднеет от того Земский двор, не обеднеет!
Было воскресенье, Успение Святой Анны, и празднично одетый народ, отстояв церковную службу, выплеснулся на улицы, радуясь погожему дню. Да уж, денек стоял солнечный, светлый, что по всем приметам предвещало холодную морозную зиму, а еще говорили – каков день будет до обеда, такая и зима до декабря, ну, а как после обеда, так и после декабря.
Проехав по мосту через Москву‑реку, друзья проскакали вдоль стены Белого города и вскоре свернули на Покровскую улицу, залитую полуденным солнцем. Улица была широкой, местами вымощенной бревенчатой гатью – от грязи, чтоб по осени и весне не проваливались возы. По обеим сторонам тянулись высокие московские заборы, кое‑где имевшие вид настоящей крепости – заостренный частокол из толстых бревен, мощные дубовые ворота – такие и не возьмешь сходу, нужен таран, пушки. За заборами угрожающе лаяли цепные псы – предосторожность, на Москве не лишняя.
Объезжая большую лужу, парни повернули коней впритирку к очередному забору да едва пробрались, больно уж грязно, не иначе как с раннего утра еще расплескали грязищу тяжелые купеческие возы.
– Эх, – поджидая приятеля, обернулся ехавший впереди Митька. – Вот представь только, будто мы сейчас не здесь, а, скажем, в Париже, Кане, Сен‑Ло… – Он мечтательно прикрыл глаза. – Улица – мощена булыжником, заборов никаких нет, кругом разноцветные цветы, клумбы, красивые каменные дома с большими застекленными окнами… Ну, почему, почему мы так жить не можем? Почему у нас заборы да собаки кругом? Дома – словно крепости осажденные.
– Ничего, – улыбнулся Иван. – Скоро и у нас, как в Париже, будет. Государь говорил – лет через пять ни одного забора в Москве не увидим. Кругом цветы будут, дерева подстриженные, полянки. И хоромы… да нет, дома… с огромными окнами!
– Иване, а давай в наших хоромах большое окно сладим! С этим, как его… с балконом!
– Ага, чтобы какой‑нибудь шпынь в него – камнем?! Не дома надо менять, Митрий, но в первую очередь – людей. Чтоб умели себя защитить, чтоб не гнулись униженно перед первым же встречным дьяком, чтоб не палили из зависти чужие хоромы, а стремились себе такие ж поставить, да еще лучше!
– На все деньги нужны, Иване. А где взять?
– Да полно денег‑то! – разгорячился Иван. – Вон, помнишь, в Кане у Прохора подружка была, зеленщица?
– Мари‑Анн? Ой нет, не так…
– Неважно. Она ведь с чего начинала? С тележки с овощами. Даже осла у нее не было, не говоря уж о воле или лошади, так сама тележку и возила: засветло встанет – и к крестьянам, за город, овощей подешевле купит, в городе на рынке продаст чуть дороже – и ей хорошо, и крестьянам, и покупателям. Десять лет так помоталась – каменный дом с лавкой купила. Вот и нашим бы так! Не только сегодняшним днем жить, но и о том, что завтра будет, думать.
– Для того законы хорошие нужны, Иване. Чтоб уверенность была, что это самое завтра вообще настанет! Вспомни, что два года назад здесь творилось, когда люди людей ели? – Митька вздохнул. – А ты говоришь!
– Я не говорю, друже. Мечтаю. Государю купечество поддержать бы, торговцев, артельных, мастеровых – вообще всех тех, кто своим умом живет, милостей царских не дожидаясь. Бояр поприжать, чтоб не своевольничали…
– Ага, прижмешь их, как же!
– Грозный же прижал!
– Так то Грозный… А наш Дмитрий, мне кажется, слишком уж добрый царь. Говорят, Шуйских простил! Самых своих вражин ярых!
– Да‑а, – задумчиво кивнул Иван. – Когда Петра Тургенева с людишками его пытали да казнили, государь сам не свой был, зарок себе дал – никого больше в России‑матушке смертию не казнить! Об том мне князь Михайла рассказывал… Он ведь тоже из Шуйских… И – на тебе, при царской особе – мечник! Государь ему доверяет.
– Государь… – обернувшись по сторонам, Митрий понизил голос. – Слышь, Иване… Все спросить хочу – не решаюсь… – Парень замялся.
– О грамотах? – понятливо усмехнулся Иван. – Тех, что из монастыря Сен‑Мишель выкрали… Дмитрий говорил – фальшивые они, помнишь?
– Угу… А если… – Митька еще раз оглянулся и говорил уже так, что было еле слышно слова.
– А если не фальшивые? – Молодой дворянин чуть приподнялся в стременах, улыбнулся. – И что с того, Митька? Теперь‑то какая разница? Дмитрий‑то уже коронован! Законный государь. И что с того, что, может, обман все и прав он на престол никаких не имел? Что, у Бориса Годунова большие права были? Но ведь царствовал же, и не так уж плохо… просто не повезло ему. А Дмитрий, мне кажется, не самый плохой царь, правда, не без недостатков. Да ведь один Бог безгрешен! Дмитрий же старается править по чести. В приказах порядок навел, жалобы людские самолично – два раза на седмице – разбирает, со всеми запросто – ну, это ты и сам знаешь. Университет собирается открыть – так что мы с тобой, Митрий, скоро московскую Сорбонну увидим! Ну, расточителен, правда, и не без щегольства… И по девкам… Помнишь, я рассказывал, он с князем Михайлой в лупанар, в кибитки приезжал к веселым девкам? Да разве ж то большой грех? Тем более молод государь, не женат. Ты французских королей вспомни! У каждого, окромя жены, еще с десяток любовниц, а то и больше! И все об том знают, и ничего, еще больше своего государя любят.
– Не забывай, у них вера другая, – возразил Митрий. – Да и привык народ русский, что государь – навроде Господа Бога. А значит, святым должен быть, безгрешным. Иначе не примут… Вот и Дмитрий… После обеда не спит, обычаи православные нарушает… Что с того, что хороший царь? И в самом деле, хороший, да вот только, кажется, не воспримет его люд московский. Царь царем должен быть – жестоким, кровожадным, чтоб все боялись!
Иван вздохнул:
– То верно. Жаль, не знаем мы других стран обычаев. Отринули в благоглупой своей гордыне: мы, дескать, Третий Рим, а остальные все нам и в подметки не годятся. Нет чтоб чему доброму поучиться – не грех ведь и в России университеты открыть, Академию Наук даже! О том и государь неоднократно боярам говаривал, невежеством упрекая!
– Зато они его и терпеть не могут… Говорят, латынянам продался.
– Говорить все можно… Глазам своим верь – не слухам. Ну, костел разрешил, так ведь католиков на Москве много, должны ж они где‑то молиться? Вон лютерские немцы храм выстроили, а католики чем хуже? А что в католическую веру народ русский будут переводить – то ложь несусветная, к тому ж и неумная. Дмитрий что же – совсем без мозгов, задумать такое? Ну, деньги из казны тратит, оно, конечно… Казакам да наемникам заплатил честно – до сих пор все пропить не могут. А вот города русского ни одного никому не отдал! Даже крепостицы малой… А говорили… Нет, Митрий, я так мыслю – не самый плохой государь Дмитрий, даже получше многих! И мысли у него правильные. А что щеголь да бабник… Так ты Анри французского вспомни!
– Да, – Митрий кивнул. – Непросто сейчас государю. Трон занял недавно – ни с кем нельзя ссориться – ни с наемниками, ни с казаками, особливо – с боярами, их он зря раздражает.
– Да не раздражает… Вон и Шуйских простил, и всех, кто при Борисе в опале был, из ссылок вернул… Думаю – зря, наверное. Чиновную сволочь прижал – молодец, а вот с боярами‑то потруднее будет.
– Эвон, смотри‑ка! – Митрий кивнул вперед, на мчащегося во весь опор всадника в красном польском кунтуше с золоченым шнуром. Парни едва успели отвернуть лошадей… А всадник вдруг взвил коня на дыбы, обернулся:
– А! Эвон кто тут ездит!
– Государь! – разом прошептали приятели и от неожиданности поклонились на французский манер – не слезая с коней, лишь сняли шапки.
– Вот, правильно! – улыбнулся Дмитрий. – А то надоело уже: куда ни придешь, все в ноги кидаются да лбом об землю бьются. Прям ужас один! Дикие какие‑то люди… И эвон… – Он с силой ударил ногой в забор, отчего сразу же повсюду залаяли псы. – Оград настроили, собак завели – не подойди, не сунься! Святая Богородица дева, как же я ненавижу эти московитские заборы! Кажется, здесь повсюду они, повсюду – и на улицах, и в сердцах, и в душах. Разрушил бы, приказал… да понимаю – рано. Порядок в городе нужно установить, всех лиходеев, разбойников выловить – да на далекие севера, в Югру, в Пермь, повыслать. Вот, кстати, как Земский двор себя чувствует?
– Да ничего, государь, – друзья опять поклонились. – Служим.
– Ошкуя поймали? Что удивляетесь? О том уж вся Москва давно судачит.
– Э… ловим, государь.
– Долго, парни, долго! Смотрите, ужо, не пожалую… Не посмотрю на знакомство… Ох эти заборы! – Дмитрий вдруг застонал и обхватил голову руками. – Ох эти души московские… Закоснели в чванстве своем, и переделать их – никакой жизни не хватит.
– Главное начать, государь, – негромко произнес Митрий.
– Что ты сказал? – Царь вскинул глаза и вдруг улыбнулся. – Ах да, начать… Ну, конечно, кто же, если не я?
Дмитрий, казалось, смеялся, но темно‑голубые глаза его смотрели серьезно, строго.
– Вы ловите, ловите ошкуя‑то, – поворачивая коня, напомнил он. – Я Овдееву накажу, чтоб каждодневно докладывал. Ну и прочий лихой люд забывать не надо – разбойников, прохиндеев, мошенников. Целыми шайками уже на Москве орудуют и живут, говорят, припеваючи. Выловить и пересажать! – Царь нервно махнул рукой. – Всех! Впрочем, это не вам, начальникам вашим заданье. Эх… День‑то какой славный! И солнышко, и не жарко. И чего безлюдно так? Спят все, что ли?
Иван улыбнулся:
– Вестимо, государь, спят. Как же не поспать после обеда?
– Хм, спят они… – Дмитрий презрительно усмехнулся. – А вы что же не спите?
– А у нас дел невпроворот, некогда.
Царь вдруг расхохотался:
– Вот и мне некогда. А все остальные, видать, все успевают… Либо ни к чему не стремятся. А потом жалуются – бедно, мол, живем, обнищали все, подачек от государства просят. Эх, приучил Годунов! А вы не спите, а пошевеливайтесь – тогда только из нищеты и выберетесь… Ну, погодите! – повернувшись в седле, Дмитрий погрозил плеткой заборам. – Дайте срок, ужо расшевелю ваше сонное царство! И заборы сроете, и клумбы‑цветники разобьете, и детей в университеты отправите… а то и за границу. Вот, кстати, вы ж, кажется, в Сорбонне учились?
– Да, государь.
– Вот и заходите ко мне, скажем… ммм… на той неделе! Поговорим. А пока – прощайте, некогда с вами.
Стегнув коня плетью, царь ускакал, разбрызгивая грязь по заборам. А приятели, переглянувшись, подозвали пробегавшего мимо парнишку:
– Эй, паря, где тут хоромы Гермогена Ртищева?
– Это парсунника‑то? – ковыряя в носу, переспросил мальчишка. – А эвон, где ворота нараспашку. Вы заходите без опаски – собаки там нет… Зато есть сторож с пищалью, коль с воровством каким пришли – выпалит! – Парень с уважением покачал головой. – Третьего дня Петруху Драчливы Руки прострелил насквозь. Так и помер Петруха‑то, кончился. А хотел, вишь ты, дровишек украсть да пропить. Не наш он был, Петруха‑то, с Остоженки, наши‑то все Гермогена‑парсунника знают – уж никто за ворота не сунется. Да и брать у него нечего – злата‑серебра не нажил, все на парсуны свои извел.
– На парсуны… – задумчиво повторил Митька. – Знать, хороший человек Гермоген. Художник!
«Хороший человек» проживал в хоромах небольших, но славных, из аккуратно рубленных в лапу тесаных бревен. Две избы на подклете соединялись переходом – сенями, к которым было пристроено высокое резное крыльцо с галереей, к сеням же примыкала и высокая – в три этажа – повалуша, или светлицы, как ее называли по‑новому. Кому спальня, кому крепость, а здесь, судя по большим стрельчатым окнам, – художественная мастерская. Все строения были крыты дорогим смоленым тесом, более дешевая дранка использовалась лишь для амбара и бани. Во дворе чисто, чинно, никакой живности – гусей, кур, уток – не видать, как и не слышно, чтобы где мычали коровы либо блеяли овцы.
– Кто такие, зачем? – Едва приятели заглянули во двор, сидевший на галерее седенький мужичок без лишних слов наставил на них длинный ствол увесистого, узорчато изукрашенного ружья – мушкета – с недешевым кремневым замком.
– Иван Леоньтев сын с Дмитрием, приказу Земского служилые люди, к господину Гермогену Ртищеву по важному делу.
– Господин Гермоген давно уже не принимает никого ни по каким делам, – улыбнувшись, поведал сторож. Он говорил по‑русски довольно чисто, но все равно чувствовалось, что это не был его родной язык. И борода не русская – небольшая, аккуратно подстриженная, остренькая, – да и одет в короткий польский кафтан.
– Не принимает? – усмехнулся Иван. – А ты, мил человек, передай, что мы служили с его покойным братом, думным дворянином Андреем Петровичем!
– Вы – люди Андрея Петровича?! – положив на лавку пищаль, изумился старик. – И – по важному делу?
– По важнейшему!
– Телеша! Эй, Телеша! – обернувшись к двери, громко закричал сторож.
– Чего, дядюшка Джон? – Выскочивший на зов парнишка на вид лет четырнадцати – светленький, темноглазый, шустрый – с любопытством уставился на гостей.
– Лети наверх, доложи господину – пришли с Земского двора, двое, покойного Андрея Петровича сослуживцы…
– Не надо никуда бежать. – На опоясывавшую светлицу галерею вышел осанистый седобородый старик в теплом бархатном кафтане, накинутом поверх потертого камзола, вполне европейского по покрою, и сурово посмотрел вниз. – Андрея, говорите, люди? Пошто пожаловали? Что, Овдеев ваш послал?
– Нет, у нас дело личное.
– Личное? – Старик махнул рукой и закашлялся. – Ну, дьявол вас раздери, поднимайтесь!
Парни вошли и тут же застыли, удивленно выкатив очи, – все стены просторной светлицы были увешаны парсунами… впрочем, какими там парсунами? Парсун – сиречь портретов – как раз было немного… Картины! Самые настоящие картины в резных рамках! Пейзажи, несколько напоминающие нормандские, море, целые морские сражения. Вон какой‑то огромный корабль – галион – с испанским красно‑желтым «крепостным» флагом повернулся высокой кормой к целой своре юрких суденышек, на мачтах которых трепетали леопарды, золотые королевские лилии и красный крест Святого Георгия на белых, рвущихся ветром полотнищах. И – здесь же, в углу – замок‑гора, французское рукотворное чудо!
– Красиво как! – восхищенно прошептал Митрий. – Господи, это ж Мон‑Сен‑Мишель!
– Бывали в иных странах? – Хозяин хором окинул гостей пристальным взглядом.
– Бывали, – кивнул Иван. – Ну, брате ваш, Андрей Петрович, верно, про нас рассказывал…
– Андрей про свою службу никогда не рассказывал. – Старик нахохлился, сразу сделавшись похожим на какую‑то хищную птицу. – Да и не должен был, все ж не его – государевы тайны. Впрочем, про вас я, кажется, слышал… Ну‑ко, назовитеся!
Парни торопливо представились.
– Так‑так, – покряхтел хозяин. – Значит, ты – Иван, а ты – Митрий… Постойте‑ка, кажется, у вас еще третий должен быть?
Митька тряхнул головой:
– Ну да – Прохор. Только он сейчас не пошел – дела.
– Ну, присаживайтесь, коли так, – милостиво кивнув, старик покричал: – Телешка! Телеша!
Чуть скрипнув дверью, возник шустроглазый отрок:
– Звал, господине?
– Звал, звал… Вина гостям принеси… Впрочем, нет – рому!
Усадив гостей на широкую лавку, старик отодвинул от стены резной столик и с видимым облегчением уселся в широкое кресло:
– Сейчас выпьем… Расскажете, зачем пришли. Что‑то не верю я, что просто навестить старика да о брате убиенном вспомнить.
– Убиенном?! – едва не опрокинув столик, разом вскочили оба. – Так Андрей Петрович, что…
– Вот именно, – грустно оборвал их старик. – Кашлял он, правда, сильно, что верно, то верно, но умер быстро, можно сказать, в един миг. Едва проснулся – и сразу умер. Думаю – яд.
Ребята переглянулись:
– А он что‑нибудь ел с утра или пил?
– Ну, пил, конечно. И квас всегда на ночь брал, малиновый, из сушеных ягод.
– В доме были чужие?
– А‑а‑а, – отмахнулся Гермоген. – Вот и мы с Джоном на слуг подумали. Не сразу, конечно, уже потом, когда разбираться стали. Я уж говорил Овдееву – дескать, странно брат умер, а он лишь усмехался да отмахивался – хоромы, говорит, на пустом‑то месте не стройте. Какие, мол, доказательства? А какие у нас доказательства? Так, одни домыслы. Ну, вот чувствую я – не сам по себе умер брат, царствие ему небесное!
Хозяин, а следом за ним и гости перекрестились.
– На Троицу заезжали на погост… помянули, – тихо произнес Иван. – Хороший человек был Андрей Петрович, земля ему пухом.
– Так вы что‑то говорили о доказательствах? – встрял Митька.
– Скорее – об их отсутствии, – грустно засмеялся старик.
А Митрий не отставал:
– И все же? Ведь что‑то ваше подозрение вызвало? Окромя внезапности смерти.
– Да вызвало… – Хозяин задумался, поглаживая бороду. Бесшумно вошел Телеша, слуга, расставил чарки и нехитрую снедь. Выпили. Ром оказался крепок, Иван с Митрием схватились за горло.
– И где только вы такое питье достаете, Гермоген Петрович? – отдышавшись, поинтересовался Митька. – Чай, иноземные корабли в Москву не ходят.
– Корабли‑то не ходят, – посмеялся Гермоген. – Да англичан – аглицких немцев – хоть пруд пруди. Вот приносят по старой памяти. Я ведь у них, при Елизавете еще, много служил…
– Ага, – задумчиво протянул Иван. – Так это, значит, вас царь Иоанн в Англию направил?!
– А ты откель знаешь про царя‑то?
– Да слышал. И про посольство ваше – тоже.
– Гляди‑ко! – Старик покачал головой. – А я‑то думал – все в тайне глубокой было. Ох‑хо‑хо… Сказать по правде – теперь уж можно – государь Иоанн Васильевич убежище себе присматривал в Англии… все бояр своих же пасся! Что смотрите? Я уж теперь что хочу, то и говорю – возраст позволяет. И так уже зажился на этом свете… хотя вполне мог бы висеть на какой‑нибудь испанской рее!
– Вы про доказательства обещали сказать, – поспешно отставив чарку, напомнил Митрий.
– Да не про доказательства, – Гермоген с досадою тряхнул бородой. – Про сомнения – лучше так сказать.
– Сомнения, – еле слышно повторил Иван. – Потому‑то Овдеев вам не поверил. Все время твердит – не верьте чувствам, ищите прямые доказательства.
– Ну, так что за сомнения? – нетерпеливо дернулся Митька. – Расскажите, Гермоген Петрович, чего уж… Раз уж начали…
– Да, – поддержал дружка Иван. – И в самом деле, расскажите! Может, и мы засомневаемся…
Неожиданно поднявшись, Гермоген прошелся по светлице, и показалось, что в выцветших глазах старика на миг мелькнула слеза. Впрочем, повернувшись к друзьям, он заговорил уже совершенно спокойно и строго.
– Брат вернулся в тот день поздно, после вечерни, – усевшись обратно в кресло, Гермоген пригладил бороду. – На дворе уже было темно, мела метель, и в горницах стоял холод: ветер быстро выдувал тепло. Брат быстро прошел в свои хоромы – в левую часть дома, даже не спустился трапезничать, хотя любил посидеть на ночь со мной и моим старым слугой Джоном. Джон, кстати, варит отличный глинтвейн – сим глинтвейном Андрей лечился от кашля, причем довольно успешно. Обычно мы так и сидели – пили, разговаривали, грелись у печки… А в тот вечер было не так, совсем не так – слишком уж быстро брат поднялся к себе… Потом прислал служку, Телешу, попросил свинцовый карандаш и лист бумаги… знал, конечно, что я рисую, да и сам, бывало, делал наброски, весьма даже недурственные… Ночью я выходил во двор, видел – в горнице брата до утра горела свеча. А утром он внезапно умер! О мой бедный брат…
Горестно вздохнув, старик перекрестился.
– Посмотрите, – встав, он подозвал ребят к увешанной картинами стене, – вот это я потом нашел среди других рисунков. Портрет – парсуна, – только не поймешь: человек или зверь?
Парни подошли ближе и вздрогнули: на небольшом – в четверть листа – карандашном рисунке был изображен сидевший за столом человек, судя по одежке и перстням на пальцах – боярин или богатый купец, в домашнем зипуне с узорчатым шнуром‑канителью и накинутом поверх кафтане. Коренастый, сильный, мускулистый – так можно было охарактеризовать весь, так сказать, экстерьер, но вот старый был человек или молодой, угадать было невозможно – вместо лица, распахнув пасть, скалилась жуткая медвежья морда!
– Ошкуй! – переглянулись ребята. – Ошкуй.
– Что? – старик обернулся. – Узнали, что ли?
– Да нет, – почесав голову, усмехнулся Иван. – Разве ж тут узнаешь? А поближе посмотреть можно?
– Да смотрите. – Гермоген пожал плечами и, подойдя, распахнул дверь. – Жалко, что ли. Только вот, извиняйте, с собой не дам – последняя о брате память. – Выглянув в сени, он тут же прокричал: – Телеша! Телешка! Давай, неси квасу.
И квас был тут же доставлен. В сей же миг.
А парни, не торопясь, рассматривали парсуну, стараясь не упустить малейшие подробности. Точно так же, как когда‑то Ртищев учил проводить обыск – слева направо, от краев к середине. Скупыми мазками был изображен интерьер – угол изразцовой печи, небольшой иконостас с лампадой, оконце. А на стене, наполовину закрытая головой сидевшего за столом ошкуя, картина… пейзаж с ветряными мельницами. Вообще, подобное в русских домах пока было редкостью… исключая, конечно, Тихвин, Новгород и прочие приграничные городки.
– Картинку запомнил? – шепотом осведомился Иван.
Митька кивнул:
– Угу. И изразцы смотри какие – с фиалками.
– Это тюльпаны, Митя.
– Ну, значит, с тюльпанами.
Гермоген Ртищев приглашающе махнул рукой:
– Ну что, насмотрелись?
Они еще попили квасу и, выспросив у хозяина сведения обо всех, ближайших его покойному брату, слугах, откланялись, обещав вскоре зайти.
– Да, – уже на крыльце опомнился вдруг Иван. – О деле‑то мы забыли спросить!
Гермоген удивленно приподнял бровь:
– О каком еще деле?
– Челом бьем…
Парни глубоко поклонились, после чего Иван, с подобающими случаю витиеватостями, изложил свою просьбу.
– Посаженым отцом? – Старик поскреб голову. – Заместо брата, говорите…
– Не заместо, в память.
– В память… Это хорошо, что помните. Это хорошо.
Наконец, простившись окончательно, парни отправились домой – да и пора уже было, солнце давно спряталось где‑то за кремлевской стеною, и длинные тени башен тянулись почти через весь Китай‑город. Приятели ехали не торопясь, не понуждая коней без нужды пускаться рысью. Наслаждались тихим спокойным вечером, с прозрачным, постепенно синеющим небом, чуть тронутым мягкими, подсвеченными снизу золотом облачками. Чем ближе к центру, тем больше на улицах встречалось людей, все шли к церквям, к вечерне, и, видать, вышли загодя, поскольку шагали не торопясь, шествовали степенно, семьями, раскланиваясь со знакомыми. Крича и толкаясь, шныряли меж взрослыми дети, где‑то за углом озорная молодежь пела лихие частушки, препохабно терзая гудок и недавно вошедшую в моду треугольную домру, называемую на татарский манер – балалайка. Проходившие мимо старики осуждающе трясли бородищами и плевались – что за мерзкий инструмент! Только беса тешить. Мало нам поляков с их литаврами да плясками – так еще и эти…

Василиска встретила парней ласково – истосковалась. Лишь посетовала, что Прошка еще не пришел, потому и стол не накрыла.
– Ништо, – отмахнулся Иван. – Как явится, так и трапезничать сядем.
– За‑ради праздника шти с мясом сегодня, – похвасталась девушка. – А к ним – пироги с ягодами, да три ушицы – налимья, да окуневая, да с форелью.
Митрий радостно потер ладони:
– Ох и поедим. Да где там этого Прошку черти‑то носят?!
– Известно где – на Кузнецкой!
Похохотали, слегка проехавшись по Прошкиной манере держать все свои любовные связи в тайне, потом послали Митьку к соседям – позвать на шти Филофейку с Архипом, заодно и обговорить подробнее предстоящую свадьбу.
– Что ж, позову, конечно, – надевая новые – зеленые с серебристым шитьем – сапоги, солидно кивнул парень. – Знамо дело.
– Ой, Ваня, – едва Митрий ушел, вдруг спохватилась Василиска. – Я гребень‑то тот, что ты привез, подруженьке своей подарила. Филофее.
– Какой еще гребень? – не понял Иван.
– Да тот, с ошкуем.
– С ошкуем? – Юноша вздрогнул и, тряхнув головой, позвал суженую: – Иди‑ка сюда… Приголублю.
– Да стоит ли? Митька ведь живо вернется.
– Ага, вернется, как же! Языком до ночи зацепится. Митьку, что ли, не знаешь? Сестрица называется…
Не слушая больше, Иван подошел к Василиске и, крепко обняв, с жаром поцеловал в губы. Руки его быстро расстегивали саян… Ох, и пуговиц же на нем было! От ворота до подола, и все такие мелкие, попробуй‑ка расстегни… И все ж расстегнул, быстро сняв с любимой рубашку… впился губами в грудь, ласково гладя гладкую шелковистую кожу.
– Ох, Иване… – Девушка томно прикрыла глаза. – У меня в груди… ну прямо пожар какой‑то!

Треща, падали в траву бревна. Пылающие горячие искры рвались в черное ночное небо, и высокое злое пламя с воем пожирало хоромы, с угрозой поглядывая на соседский забор, который быстро поднявшийся по тревоге люд давно уже поливал водою, передавая друг другу кадки. Эти хоромины не спасти, ну, хоть другие… Не дать, не допустить распространиться пожару, иначе – все, иначе – гибель, деревянная Москва вспыхнет, словно сухой, приготовленный для огнива мох.
Понимая это, люди старались как могли, но грозное пламя не унималось, терзая несчастные избы, и его желтые отблески были видны если и не по всей Москве, то уж в Белом городе и в Заяузье – точно, не говоря уже про Скородом, – собственно, тут и разыгралась трагедия.
Приказные – пожарная часть Земского двора – на этот раз явились вовремя, привезли большие возы с наполненными водою бочками, с песком, с баграми. С профессионалами дело пошло веселей, – не обращая внимания на протесты хозяев, те живо развалили ближайший, начинавший уже дымиться забор и теперь подбирались к соседней избе.
– Не дам! – с визгом пробилась к ним простоволосая баба в накинутой на рубашку телогрее. – Не дам избу рушить!
– Уймись! – жестко бросил ей приказной – высокий нескладный мужик с большим горбатым носом и узкой бородкой – пристав пожарной чети Никифор Онисимов. – Все сгорят, дура, не видишь?
Баба запричитала, заламывая руки:
– Господи‑и‑и… Господи‑и‑и…
Пристав посмотрел на ее, на подбежавших детей, мал мала меньше…
– А где ж мужик твой?
– Вдовая я, господине… – Женщина всхлипнула и взвыла: – Господи‑и‑и‑и…
Рядом громко заплакали дети.
С высокой крыши горящих хором, рассыпая искры, с грохотом обрушились балки, и пламя, – грозное, рвущееся в вышину пламя вспыхнуло, казалось, с новой злобной силой. На избе несчастной уже дымилась крыша.
– Ломайте! – отталкивая прочь обезумевшую женщину, страшно закричал пристав и, первым схватив багор, побежал к обреченной избе. Черт с ней, с избой – Скородом бы спасти, город – от такого пожара запросто пол‑Москвы выгореть может… Этих‑то, кто в сгоревших хоромах, уже, увы… поздно. Царствие им…
Живо раскатав на бревна избу, приказчики бросились помогать обывателям, обильно поливающим водою следующий забор. Ну, до этого, кажется, не дойдет пламя… не доберется уже, не должно…
Кавалькада всадников, взявшихся неизвестно откуда, выскочила из‑за угла, осадив лошадей впритык к бушевавшему пламени. Рейтары в полудоспехах и касках, польские гусары, казаки, еще какие‑то богато одетые люди. Сидевший на белом коне молодой всадник в алом щегольском кунтуше обернулся, указывая рукой на пожарных:
– Овдеев, твои люди?
– Мои, государь.
– Этот вон, горбоносый – кто?
– Никифор Онисимов, пожарной части пристав.
– Дельно распоряжается, дельно. Пришлешь его завтра ко мне за наградой. Да… и на дознание с утра же лучших людей поставь. Это что за баба рыдает? Сюда ее!
Рейтары живо притащили несчастную, бросив чуть ли не под копыта коня.
– Кто такая?
– Матрена‑а‑а… Господи‑и‑и‑и…
– Выть перестань, уши ломит! Те дети – твои?
– Мои‑и‑и… Ой, как дальше жить‑то будем, Господи‑и‑и‑и! Умереть нам всем помоги, господи‑и‑и!
– Не тревожь господа Бога своими дурацкими просьбами, глупая женщина! Мужик где твой?
– Вдовая я‑а‑а…
– Ну, вот что, Матрена. Завтра придешь в Кремль за деньгами на новую избу. Где мой дворец стоит, знаешь ли? Смотри, не перепутай.
Не дожидаясь ответа, государь повернул коня, и вся кавалькада живо унеслась прочь.
– Радуйся. Радуйся, Матрена! – закричали соседи. – Вот повезло глупой…
– Да чем, чем мне повезло‑то? Изба сгорела, амбар, коровник…
– Ужо выдаст тебе государь денег на новую избу. Обещал ведь!
– Кто обещал? – испуганно озираясь, переспросила женщина. – Государь?
– А то кто же! Он ведь на белом коне и был…
– Государь! А я‑то, дура, думала, боярин какой… Государь… Дмитрий Иоаннович…
– Слава государю, слава! – закричал кто‑то.
И все подхватили, словно единым духом:
– Царю Дмитрию слава!
Горбоносый пожарный пристав Никифор Онисимов, поглаживая обгоревшую бороду, смотрел на быстро терявшее силу пламя и довольно щурился: не каждого сам государь отмечает, не каждого!

Глава 14
Дознание Галдяя Сукина

Но бояре были обыкновенно люди малосведущие, и всеми делами в приказах ворочали помощники их, дьяки, вместе с письмоводителями, подьячими.
М. Острогорский. Учебник русской истории

Август 1605 г. Москва

Иван все никак не мог понять: почему расследование столь серьезного инцидента поручили Галдяю Сукину, обретавшемуся в приказе без году неделя и еще никак и ни в чем себя не проявившему? Ну, ведь явный поджог, об этом говорит – да прямо кричит! – все: и то, что хоромы Гермогена Ртищева запылали сразу же после визита к нему Ивана и Митьки, и то, что все погибли, сгорели – и хозяин, и оба его слуги. Так и нашли три обгорелых трупа, один из которых принадлежал подростку – Телеше. Искать нужно, искать! Опросить всех, поднять архивы…
Иван, конечно, рванулся бы со всеми этими предложениями к Овдееву и даже, скорее всего, забрал бы дело себе, но, увы, начальство отъехало за город – вступать во владение новым поместьем, недавно пожалованным государем. У Ивана, как у дворянина московского, тоже имелись три деревеньки, только вот, пока он отсутствовал, обретаясь то в Путивле, то под Кромами, мужички все поразбежались кто куда, не обращая никакого внимания на все постановления о сыске беглых. Хотя чего их искать‑то? Ясно, к кому сбегли – к богатому соседу, князю Мстиславскому, – у него и земель, и крестьян видимо‑невидимо, и богатств; понятно, что там мужичкам да их семьям уж куда легче прожить‑прокормиться. Иван, конечно, расстроился, но ненадолго – махнул рукой да стал жить на жалованье, которое ему, опять же, как обладателю чина московского дворянина, полагалось в размере пятидесяти рублей в год, а царь Дмитрий, долгое ему царствие, повысил эту сумму до восьмидесяти и половину уже заплатил. Сорок рублей – сумма немаленькая, на жизнь хватало всем. Прохор с Митрием, как и все остальные приказные в мелких чинах, раньше жалованья совсем не получали – должны были кормиться с челобитчиков. Правда, Дмитрий им начал что‑то платить, какую‑то сущую мелочь, зато время от времени жаловал подарками.
А вот Овдеев поместьями своими управлял лично, никому не доверяя. И правильно делал: пока никто не слыхал, чтоб от него крестьяне сбегали – по крайней мере, сам Овдеев на это не жаловался. Так что не было сейчас его, потому и не к кому было идти, – оставил он вместо себя, стыдно сказать, Ондрюшку Хвата. Ох и ушлый же был дьяк, недаром батогов по указанию государя отведал; наверное, это и правильно, что начальник именно его и оставил для пригляду, как раз и нужны тут такие ушлые. Однако лично Иван и алтына – да что там алтын, пула бы медного не доверил Ондрюшке. Впрочем, на все начальственная воля. Ондрюшка вел себя скромно, в серьезные дела не лез – полезет он, как же! – в «отряд тайных дел» заглядывал редко, все свое время посвятив правонарушениям в сфере мелкой – и не очень – торговли. Отдался, можно сказать, всей душой борьбе за права покупателей. И, как подозревал Иван, не зря: уже в самое короткое время появился у дьяка и парчовый кафтан, и епанча из новомодной сверкающей ткани – алтабаса. Похоже, ничуть не испугали Ондрюшку царские батоги, вот ни на сколечко не исправили… ага, исправят, как же, горбатого только могила…
Ну, черт с ним, с Ондрюшкой, посейчас у друзей голова о другом болела – о пожаре, о чем же еще‑то? Ну, нашли, кому поручить – Галдяю Сукину! Он не только новенький, но еще и, очень на то похоже, тупой, до сих пор не мог точно разуметь, чем блуд от прелюбодеяния отличается, а пошиб от толоки. Уж тут даже Ондрюшка Хват ничего поделать не мог, хоть и твердил все время – учи, черт патлатый, учи! Мало того что твердил – палкой бивал подчиненного, как и было принято во всех приказах. Да вот, видать, мало бил – не помогало. Хотя самому‑то Ондрюшке много ли помогали батоги? Как был мздоимцем, так и остался – и ничего его не брало, живуче «крапивное семя»!

– Что ж будем делать‑то, парни? – тоскливо оглядел друзей Митька. – Неужто наплюем на смерть Ртищева?! Ведь такое дело – тут явный к ошкую след!
– Был след, – Прохор горько усмехнулся. – Да весь вышел, сгорел жарким пламенем.
Митрий пригладил волосы:
– Вот никак не пойму, почему Овдеев‑то такое сложное дело Галдяю поручил, у которого ни опыта, ни, надо признать, старания.
– Может, потому и поручил, чтоб Галдяй на сложном деле опыта набирался? – предположил Прохор.
Подумав, Митька согласно кивнул:
– А может! Только ведь нам от того не слаще – дело‑то все равно завалено будет… Эй, Иван, что молчишь?
Иван сидел у окна на лавке, с интересом наблюдая, как подьячие с приставами с трудом поднимают по крыльцу здоровенную бочку.
Не выдержав, Митька подскочил к приятелю, потряс за плечо:
– Иване!
Повернувшись к друзьям, Иван вдруг улыбнулся:
– Знаете что, други? Пришла мне тут одна мысль… А что, если мы Галдяю с этим делом поможем?
– То есть как это – поможем? – не понял Прохор. – Поясни.
– Поясню, – встав с лавки, Иван прошелся по горнице. – Я Галдяя сейчас учить начну, якобы по порученью Овдеева… Хотя, нет, пусть Ондрюшка, как временный начальник, такое поручение даст… И вот, под это дело, я с Галдяем частенько встречаться буду, о ходе дознания выспрошу, кое‑что подскажу… а кое‑кого нам, парни, и самим поискать придется. Чуете?
– Ну, ясно, – натянуто рассмеялся Прохор. – Мы за Галдяя работаем, он от начальства – подарки да благодарности. Хотя… оно конечно, ежели на ошкуя выйдем…
– Вот и я о том же толкую! – воскликнул Иван. – Ты, Митрий, как мыслишь?
Митька кивнул:
– Так же. И не только тут в ошкуе дело… Вы гляньте, наглость‑то какая – едва мы к Гермогену, как его тут же спалили. Быстро работают! А значит что?
– Да видел кто‑то нас… – предположил Прохор. – И даже, может, подслушал что.
– Не «может», а точно! Иначе к чему так спешить?
– Думаю – кто‑то из слуг. – Митька потер ладони. – Больше некому! Вот только кто? Старик Джон или Телеша? Думаю, Джону хозяина своего жечь смысла не было. А вот Телеша… кто знает?
– Так они ж оба погибли вместе с хозяином, – почесав бородку, напомнил Прохор.
– Да, – Митька засмеялся. – Это верно… Так, может, Телешу сожгли, чтоб свидетеля не оставлять? Он‑то, может, и надеялся на оплату, а вон оно как вышло.
– Все может быть, парни, – внимательно выслушав друзей, Иван задумчиво качнул головой. – Искать надо, не теряя времени. И о своих делах не забывать; приедет Овдеев, тут же спросит: а как дела с теми татями, что у кабаков пьяниц‑питухов раздевают? Да ладно бы раздевали – так ведь еще и кистенем в лоб бьют! И не только пьяным.
– Да помним мы наше заданье, помним, – отмахнулся Митька. – Еще и царское порученье забывать не след – ошкуя!
– На которого вдруг да через пожар и выйдем!
– Ага, Проша… если он в реке не утоп, ошкуй‑то.
– Однако ж, не должен утопнуть – иначе к чему пожар? – Немного посидев на краю стола, Иван вновь заходил по приказной горнице, маленькой, но с большой печкой. – Ну‑ка, что мы такое узнали от Гермогена Ртищева… и что могли бы узнать?
Митрий вытянул под столом ноги:
– Узнали ясно что: бывший наш начальник, скорее всего, не сам умер – убит за то, что, похоже, приблизился к тайне ошкуя…
– Говори, говори, Митря! – заинтересованно подбодрил Иван.
– Так я вот и говорю… И перед своей смертью Ртищев нарисовал парсуну – ошкуя, может быть, даже в собственной избе…
– Что ж, выходит, Андрей Петрович знал, кто ошкуй? – удивленно переспросил Прохор. – Отчего тогда не сказал нам?
– Просто‑напросто не успел… Или не был до конца уверен. Вот и изобразил… просто изобразил…
– А может, предчувствовал смерть?
– Может… Да что теперь гадать? Кстати, парсуна сгорела.
– Или выкрадена до пожара.
– Выкрадена? – Иван посмотрел на Митьку. – Нет, друже, не думаю. Если пожар – дело рук ошкуя, то ему выгоднее уничтожить парсуну… И вот поэтому мы с тобой, Митрий, должны вспомнить, что такого там было нарисовано… я бы сказал – необычного.
– Да ничего там не было необычного, разве что вместо человечьей головы – медвежья.
– Избу, избу вспоминай… Там ведь часть избы была нарисована… правда, скупыми штрихами, но разобрать можно.
– Избу… – Митрий почесал затылок. – Ну, стол был изображен, икона, печь… О! Картина с ветряными мельницами, в раме!
– Молодец, Митька! – закричал Иван. – В самую точку. Именно картина, да еще с мельницами… Нечасто такие украшения на Москве встретишь. Нечасто.
– Что ж нам теперь – по чужим избам ходить? Так ведь не пустят.
– Ходить, и верно, не нужно, а вот прикинуться ценителем картин можно… Вот ты, Митрий, и прикинешься.
– Согласен. Но почему я?
– Все знают, что ты книжник. А прикинь – Прохор вдруг начнет картины собирать? Даже я – уже подозрительно, скажут – с чего бы? А ты, верное дело, никаких подозрений не вызовешь. Где книги, там и картины.
Митька тряхнул головой:
– Вообще, так.
Иван походил по горнице и, остановившись напротив ребят, приказал:
– А теперь – за работу, парни. Ты, Митрий, по лавкам пройдись, по торжищам пошатайся, ценителем картин прикинувшись… впрочем, тебе и прикидываться не надо. Тебе же, Проша, дело потяжелее…
– Я согласен!
– Прогуляйся до пожарища, глянь, что там да как… Только никого не опрашивай – этим Галдяй заниматься будет. А вот трупы осмотри: как именно их убили?
– Да дырки от пуль там, говорят.
– Глянь точно – какие дырки, от пуль ли, или, может, от чего другого? Да, и в кабаки заглянуть не забудьте – поспрошайте там насчет татей, о своих делах забывать тоже негоже.
– Понял. – Прохор спешно поднялся с лавки, и приятели, простившись с Иваном, отправились по делам.

Иван же, немного посидев и подумав, решительно вышел в сени, направляясь в соседнюю горницу – к Галдяю Сукину. Хорошо б тот оказался один… если не один, придется под благовидным предлогом вызвать парня во двор… Ну, помоги Боже! Перекрестившись, Иван толкнул дверь:
– Здорово, Галдяй!
Обрадовался – помог‑таки Господь, Сукин сидел за столом в гордом одиночестве. Даже, вернее сказать, угрюмом.
– А где все?
– На торжище поехали, купчин неправедных наказывать. Ондрей Василич лично возглавил, а мне сказал – над делом порученным думать. Вот я и думаю, – Сукин вздохнул.
Был он небольшого роста, тощенький, с круглым, несколько вытянутым к подбородку лицом и чуть оттопыренными ушами. Глаза непонятного цвета, скорей – светло‑серые, волосы русые, длинные, кое‑как стриженные, кафтанишко куцый – из рукавов далеко выглядывали руки в цыпках.
– Тебе сколь лет‑то, детина?
– Шестнадцать.
Да‑а… Иван покачал головой – в самый раз для такого сложного дела.
– Что, Ондрюша мордует?
– Да… не особо пока… Правда, наказывал, чтоб к его возврату все выучил… «блуд», «толоки» какие‑то… Не знаю, у кого и спросить. – Парень с надеждой посмотрел на молодого чиновника.
– У меня спроси, – ухмыльнулся тот. – Повезло тебе – я ведь случайно зашел. Шел вот мимо, дай, думаю, загляну, поболтаю с Ондрюшей… Это что у вас за бочка? – Иван кивнул в угол.
– У купца Дюкина изъяли, – охотно пояснил Галдяй. – Мясо протухшее… солонина.
– Протухшее? – Иван наклонился, понюхал. – А вроде не пахнет. Ну, да ладно – ваши дела. Кстати, ежели купец на неправду государю пожалуется, вас вместе с начальничком вашим, Ондрюшей, батогами на площади отдубасят.
– Батогами… – Подьячий испуганно хлопнул глазами. – Больно, наверное?
– Конечно, больно! Что, не били никогда?
– Не‑ет…
– Ничего, – цинично обнадежил Иван. – Еще впереди все. Слушай, а ты не из тех ли богачей Сукиных, что держат на Никольской лавки?
– Родич я им, – парень кивнул. – Дальний. Так, седьмая вода на киселе.
Иван уселся на лавку и доброжелательно усмехнулся:
– Ну что, седьмая вода? Ты, кажется, спросить что‑то хотел? Так давай, пока время есть, спрашивай.
– Ой, сейчас, господине! – Обрадованный подьячий вытащил из‑за пазухи клочок бумаги. – Я тут записал даже… Эвон…
Иван протянул руку:
– Давай‑ка сюда… Ага… «блуд» и «прелюбодеяние»… Что, разницы не чувствуешь?
– Нет, господине.
– Напрасно. А разница большая: блуд творят люди незамужние, неженатые, по обоему хотению… И смотрят на это сквозь пальцы.
– А если не по хотению?
– А если не по хотению, то это уже не блуд, а пошиб – сиречь насилие. Ежели девку кто пошибнет, тому наказанье светит – епитимья, ну да там еще и много чего. А девке раньше одна дорога была – в монастырь.
– И правильно сие! – неожиданно улыбнулся Галдяй. – Конечно, гулящих девиц в монастыри отправлять надо – уж там‑то они постом, молитвою да Господнею волей живо исправятся!
– Либо монастырь под себя исправят, – Иван хохотнул. – Случаи такие бывали, и часто. Ну да пес с ними, с гулящими, к нашим делам вернемся… Значит, «прелюбодеяние». Это, братец ты мой, куда большее преступление, нежели блуд. Прелюбодеяние – когда хотя бы один – или одна – женат или замужем. За такие дела могут и от причастия лет на пять отставить.
– Господи, помилуй! – Подьячий перекрестился.
– Читаем далее, – продолжил Иван. – Пошиб… ну, это я уже рассказал… Теперь – толока. Это когда девку не один насильничает, а сразу несколько. Преступленье, к слову сказать, довольно распространенное среди простонародья. Ну, наказанье – сам понимаешь… Все у тебя?
Галдяй потянулся к перу:
– Погоди, милостивец, запишу… А наказанье‑то какое?
– Про то в грамотах судейских сказано, там и прочти… Называются, кажется, «аще муж от жены блядеть». Записал?
– Угу…
– Молодец… – Иван потянулся и смачно зевнул. – Чегой‑то Ондрюши долго нет…
– Так он сказывал – вернутся к вечеру токмо.
– К вечеру, значит… Ин ладно, попозже зайду. Тебе вообще, как тут, нравится?
– Да ничего, – покраснел подьячий. – Вот дело поручили. Не с кем‑нибудь – одному. Первое у меня такое. Боюсь – не справлюсь.
– А что за дело‑то?
– Да пожар на Покровской. Хоромы сгорели и трое людей.
– Ну, пожар – не убийство. Может, сами и виноваты, скорее всего…
– И язм так мыслю, – закивал Сукин. – Токмо вот люди‑то, говорят, прежде убиты… Ондрей Василич говорит – сами перепились да разодрались – слово за слово. Друга дружку пришибли да случайно сронили светец или там свечечку – вот и пожар. Может такое быть?
– Запросто.
– Вот и Ондрей Василич сказал – возиться тут долго нечего.
– А вот тут он не совсем прав… – Иван ухмыльнулся и посмотрел в окно на золотые купола Успенского собора. – Видишь ли, тут осторожненько надо… Пожар дело такое. Вдруг поджог? За такое дело и батогов отведать можно!
– Батогов?!!
– А ты как думал?
Подьячий погрустнел и, тяжко вздохнув, с надеждой взглянул на Ивана:
– Что ж делать‑то?
– Как что? Работать. Тебе дело поручено? Вот и действуй. Место происшествия перво‑наперво осмотри, опроси свидетелей – соседей там, или, может, кто мимо проходил… Особо выспроси – не было ли каких врагов у сгоревшего хозяина, ладил ли тот со слугами… Слуг тоже проверь – кто такие?
– Да как же их теперя проверишь?
– Соседи, друг мой, соседи! Все видят, все слышат, все знают! Это только с виду московские заборы высокие, а присмотришься – из каждого уши торчат. Лучше не хозяев, а хозяек допрашивай – они‑то, бедные, день‑деньской дома сидят, редко куда выезжая, вот, от нечего делать, наверняка по соседским дворам взглядами любопытными шарят. Смекай!
Махнув рукой, Иван направился к выходу.
– Благодарствую, – провожая, низко поклонился Сукин.
– Не за что пока… Ты вообще не стесняйся, заходи за советом – не откажу.
Вернувшись в свою горницу, Иван первым делом подошел к окну и увидел, как по крыльцу, одергивая куцый кафтанчик, торопливо спустился Галдяй и, отвязав от коновязи неказистую казенную лошаденку, потрусил в сторону Китай‑города – напрямик к Скородому.

Солнце прорвалось‑таки сквозь палевую пелену облаков, с утра затянувших небо. На душе сразу стало веселей, радостней, и Галдяй даже улыбнулся с лошади шедшим навстречу девицам. Улыбнулся и тут же скукожился, опустив плечи, – подивился собственной смелости. Вообще‑то он девчонок робел, стеснялся. Всего стеснялся – оттопыренных ушей, рук, из куцего кафтана выглядывающих, происхождения своего непонятного – вроде бы и родственник знаменитым богатеям Сукиным, а вроде – и нет, не особо‑то они его признавали. Девки, правда, не прошли так просто мимо, оглянулись со смехом – и тем самым еще больше смутили Галдяя. Лошаденка его угодила ногою в широкую щель между деревянными плахами, коими была замощена улица, едва не скопытилась, а вот подьячий не удержался в седле, громыхнувшись прямо в грязную лужу. Ой как смеялись прохожие – мелкая торговая теребень, мальчишки… А девки… Уж так хохотали, уж так… А Галдяй не расстроился – воспринял все, как должное – вот всегда так! Ну, никогда не везет – что уж с этим поделать? Хотя, с другой стороны – не везет, это как посмотреть! Родич он, конечно, Сукиным дальний, одначе те ж подсуетились, устроили вот на Земский двор подьячим, шутка ли! Теперь надобно все сделать, чтоб на этой должности удержаться, носом землю рыть с утра до ночи…
Насколько возможно очистив одежку от грязи, юноша, не обращая внимания на насмешки, взобрался в седло и поехал дальше. Ну, подумаешь, в лужу упал, с любым может случиться… Зато солнца еще больше стало! Этак быстро высушиться можно. Галдяй снова улыбнулся… Пока какой‑то рыжий отрок, нагло ухмыльнувшись, не бросил в коня камень. Лошадь дернулась, подскочила, и незадачливому всаднику стоило больших трудов удержаться в седле. И все ж удержался! Посмотрел вокруг горделиво – вот вам! И, подбоченясь, поехал дальше, гадая: может, кончится скоро его невезенье? В приказ вот взяли, должность положили, жалованье, дело доверили важное.
Пожарище подьячий увидал сразу: мудрено было не увидать черную выгоревшую проплешину, отчетливо выделявшуюся среди других строений. Спешившись, Галдяй старательно походил по следам пожара – помня совет Ивана, тщательно осматривал место происшествия. Правда, так ничего и не высмотрел, сказать по правде, сапоги только испачкал. Отойдя, нарвал у какого‑то забора лопухов, наклонился, вытирая сажу… Выпрямился, глянул… Господи, а лошади‑то нет! Угнали! Или, может, сама отвязалась, ушла?
Ругая себя самыми последними словами, Галдяй побежал по улице, смешно размахивая руками. Лошадь! Надо же – лошадь! Казенная! Подбежал к каким‑то мужикам:
– Вы лошадь не видели?
– Лошадь? Не, не видали. А что, сбежала, что ли?
Не слушая их, парень побежал дальше – позабыв про стеснительность, приставал к каждому встречному:
– Лошадь не видали? Лошадь? Гнедая такая, с попоной старой…
Нет. Никто не видел. Свели!
В самых расстроенных чувствах Галдяй вернулся обратно к пожарищу. Двое белоголовых пареньков, босоногих и тощих, взобравшись на остатки забора, показывали пальцами на подьячего и смеялись:
– Лошадь свели! Лошадь свели! Вот раззява!
– Чем хохотать, лучше б сказали: не видали ль лошадь‑то? – обиженно вздохнул Галдяй.
Ребята захохотали еще громче:
– Не, лошадь не видали… Видали цыгана. Верно, он и свел.
– Ну да… – Подьячий взъерошил пятерней заросший затылок. – Видать, он, больше некому. А вы кто ж такие? Здешние?
– Знамо, здешние, – с важностью отозвался один из парнишек, на вид чуть постарше другого. – Эвон, в той избе раньше жили.
Он показал на дымящиеся развалины. Галдяй пожал плечами:
– Что, сгорела изба‑то?
– Не сгорела, – шмыгнул носом отрок. – Приставы развалили…
– Чтоб огонь не прошел, – звонким голоском дополнил второй. – Пожар тут недавно был. Большунный – страсть!
– Пожар… – Галдяй покивал и поинтересовался, много ли народу сгорело.
– Да не много, – мазнул рукой старшенький. – А, почитай, все, что на сгоревшей усадьбе жили.
– Все трое! – с важностью выказал свою осведомленность младший. – И хозяин, и оба его слуги – и молодой, и старый.
– Хозяин‑то, Гермоген Петрович, хороший был. Чудной, но хороший. Парсуны все малевал. Бывало, нас во дворе поставит – рисует, то «поретрет» называл. Похоже.
– И не «поретрет», а «портерт». Парсуна такая. – Перебив братца, младшенький поковырял в носу. – А когда не нас, когда просто во‑он ту березину рисует или улицу – то «пэй‑заж» называется.
– Чудной был боярин – это ж надо, краски дорогущие на нас тратить да на какую‑то там березину!
– А слуги его тож рисовали? – Галдяй уселся на бревно рядом с поваленным забором – надоело уже стоять.
– Слуги‑то? Не, слуги не рисовали. Дядька Джон все по двору с пищалью ходил, воров пасся, хоть Гермоген‑боярин всегда говорил, что красть у него нечего.
– Дядька Джон? – тут же переспросил Галдяй, стараясь придать голосу некое удивление, что, впрочем, получилось у него плохо – ну да мальчишки не обратили внимания, малы еще были, наверное, лет по девять‑десять.
– Дядька Джон – аглицкий немец, – пояснил старший.
– А второй слуга у них Телеша Сучков был, – младшенький не отставал от брата. – Молодой парнище, противный. Нас увидит, догонит – обязательно затрещину даст или подзатыльника. Вот уж гад ядовитейший!
– Типун тебе на язык, Михря! – заругался старший. – Он же помер. Телеша‑то в огнище сгорел, а ты его – гадом.
– Гад и есть… – Младшенький утер сопли. – Знаешь, что он со мной на заполье делал? Потом расскажу.
– А что делал? – тут же поинтересовался подьячий.
– Да так… – Видно было, что пареньку не очень‑то хотелось рассказывать, а Галдяй и не настаивал – какая разница, что там делал один из сгоревших слуг. Все равно уж теперь – мертвый.
– А нам государь пять рублев дал! – неожиданно похвалился старший отрок. – На новую избу.
– Ну? – Галдяй удивленно вскинул брови. – Неужель пять рублев?
– Точно! Мамка Матрена в Кремль хаживала, так государь ее самолично принял и денег пожаловал. На, говорит, Матрена, – расти детей. Сейчас‑то мы на постоялом дворе живем, на Остоженке, у дядьки Флегонтия – то родич наш дальний, – а к осени матушка сруб купит да наймет артельных, те уж живо новую избу сладят.
– Повезло вам! – Подьячий с завистью почмокал губами.
– Чего ж повезло‑то? – удивился младший парнишка. – Избу вон по бревнышку раскатали – и те сгорели.
– Да не в том повезло, что избу раскатали, – наставительно заметил Галдяй. – А в том, что царь вашу мамку отметил! Ишь, рублями пожаловал – милость‑то какая, понимать надо!
– Да мы понимаем. Матушка уж по всей Остоженке разнесла.
– Чего разнесла, рубли?
– Тю! Не рубли – весть. О милости царской.
– Ну, ладно. – Старший паренек спрыгнул с забора. – Пойдем, Михря, а то мамка обыщется, скажет – с утра ушли и до сих пор нету.
– Так путь‑то неблизкий, Кольша! Где Остоженка и где Покровская?
– Все равно – идем. Чего не слушаешься? Я за тебя ответственный!
– Видали мы таких! – Оттолкнув брата, Михря вихрем помчался по улице, только пятки сверкали. Остановился у старой березы, обернулся:
– А ну‑ка, догони!
– Делать нечего – за тобой гоняться, – пробурчал старший, Кольша.
Привстав, Галдяй дернул его за рукав:
– А вы чего сюда‑то приходили? На родные места посмотреть?
– Да нужны они нам больно! – Кольша усмехнулся. – А ходим сюда каждый день – подбираем всякую мелочь, что от избы нашей осталась. То гвоздь нашли, то воротные петли – все в хозяйстве сгодится.
– То верно.
– А сегодня вот – шиш, пусто. Видать, соседи все подобрали.
– Так вы не только у своей избы, вы и на пожарище поглядите, – посоветовал Галдяй.
Кольша рассмеялся, показав неровные зубы:
– А то мы такие дурные, не посмотрели! Все руки вишь… – он вытянул черные от сажи ладони. – И ничего! Одни вон обломки, – он презрительно пнул ногой закопченный обломок кувшина, – во множестве тут валяются.
– Во множестве…
Галдяй не поленился – нагнулся, подобрал черепок, отчистив рукавом, посмотрел – красивый, с выпуклым рисунком в виде виноградной лозы.
– Много, говоришь, тут таких?
– Да полно. Эвон, смотри сам.
На пожарище Галдяй не полез, поленился, махнул рукой убежавшему отроку да потихоньку пошел в направлении к Китай‑городу и к Кремлю – обратно на Земский двор. Опрашивать соседей сгоревшего Гермогена не стал, стеснялся, да и боязно было: по всей улице за воротами, гремя цепями, лаяли псы. Ну их к бесу, укусят еще. А вот черепок подьячий с собой прихватил, а как же – хоть что‑то.

Вечером первый явился Митька. Довольный, сразу было видно – что‑то раскопал парень.
Иван оторвался от бумаг, кивнул на лавку:
– Ну, что встал? Садись докладывай.
– Нашел, – усевшись, сообщил Митрий. – Картину нашел… то есть, пока не саму, а продавца – Андриана Грека, седенький такой старичок, здесь недалеко, на Никольской торгует.
– И что старичок?
– Поговорил я с ним. Примерно описал картину – с мельницами, мол, ветряными. Андриан сразу же закивал – моя, дескать, картина, язм такими торговал еще по осени. Ну, а зимой Ртищева убили.
– Еще не доказано, что убили, – Иван усмехнулся и махнул рукой. – Ты продолжай, продолжай.
– Так я и говорю, – пожал плечами Митрий. – Картину эту писал какой‑то голландец, как его, я уж и не упомню, да то и неважно, думаю. Гораздо важнее другое – таких картин, с мельницами, всего было три. Все три по осени и ушли. Одну купил Амвросий Фрязин – лекарь, другую – аглицкий торговец лесом Джером Смит, третью – купец Никодим Рыло.
– Никодим Рыло? – переспросил Иван. – Кажется, знакомое имя… Ну, дальше! Надеюсь, ты всех троих уже проверил?
Митька усмехнулся:
– К сожалению, не всех, но проверил. Сказавшись больным, заглянул к лекарю – картинка с мельницами висит у него в людской на самом видном месте, как пояснил слуга – всегда там и висела. Ничего похожего на парсуну Ртищева – ни стола, ни изразцовой печки.
– Значит, лекарь отпадает.
– Вот и я так рассудил и не стал его дожидаться – еще осматривать начнет да найдет какую‑нибудь дорогостоящую болячку, лекаря – они ж такие! В общем, ноги в руки – и на усадьбу к Смиту. Усадьба огромная, дом не дом, крепость. Частокол здоровенный, у ворот стража с мушкетами, псы…
– Как же тебя пустили?
– А я лесопромышленником прикинулся. Дескать, из Тихвинского посада господин Дмитрий Терентьев к господину купцу Джерому Смиту по важному лесоторговому делу. Ой, Иван, ты б видел, что тут началось! Приказчики, как слово «лес» услыхали, так слетелись, словно щуки на малую рыбу – проходите, мол, уважаемый господин, в горницу, присаживайтесь. Ну, уселся… А купца, Смита этого, нет – в Архангельск уехал. С приказчиками разговаривал – я тебе скажу, народец ушлый. Такое впечатление – они скоро весь наш лес спилят и в Англию вывезут! А, кроме леса, еще и пеньку, и лен.
Иван усмехнулся, кивнул:
– Понятно, Англия корабли строит. Ну, черт с ним пока, с лесом, даст Бог, все не вывезут… – Юноша вдруг замолк, прислушался. – Да что там за крики такие?
– А! – вдруг рассмеялся Митрий. – Галдяй Сукин лошадь казенную потерял.
– Как потерял?
– А так… Ездил, говорит, на пожарище… Пока видоков опрашивал – свели. А кто свел – не знает.
– Ну, дела‑а… – Иван едва сдержал смех. – Ладно, утешу потом Галдяя. Ты про англичанина говорил?
– А, да, – Митька взъерошил рукой волосы. – В общем, с приказчиками мы говорили долго – и о лесе, и о пеньке, и о льне, – договорились почти о продажах, за Смитом только дело осталось… А какое выгодное дело, Иван! Эх, были б лишние деньги… Слушай, а давай – в компаньоны! Жалованьем скинемся, Прохора еще возьмем, и…
– Давай‑ка, Митя, о лесе после поговорим. Сейчас – о картине. Узнал что?
– Да, о картине, – оторвался от радужных планов Митрий. – И эту картину я видал – висит в кабинете хозяина, Джерома Смита, мне ее специально старший приказчик показывал – я ж еще любителем парсун сказался: «Как, и ваш хозяин их собирает? Вот славно‑то! А можно взглянуть? Ну, хоть одним глазком». В общем, взглянул. Кабинет большой, справный, печи круглые, с изразцами, – но там на них не тюльпаны, а какие‑то хоромы, замки. И картина на стене не одна – множество. Пейзажи, портреты… Та, которая с мельницами, в уголке висит скромненько.
– Значит, не Джером…
Митрий задумчиво почесал за ухом:
– Погоди, Иване. Тут так, с маху, не решить. Хорошо бы еще выяснить, не делал ли кто с тех картин списков. Ну, копий, как их французы называют. Признаюсь, эта мысль мне уже позже пришла… Ничего, выясню… Так, теперь – о Никодиме Рыле. Тот тоже оказался в отъезде, в Каргополе, но супружница его показала, что картину Никодим покупал, но не для себя, а в подарок какому‑то важному чину, какому – она не ведает. Ничего, вернется Никодим – расскажет!
– А когда вернуться должен?
– Да через месяц.
– Добро. Выясни. – Иван покосился на дверь – в коридоре по‑прежнему шумели. – Да что же они орут там?
– Ясно что – над Галдяем насмехаются. Лошадь‑то он проворонил.
Встав с лавки, Иван заложил руки за спину и прошелся по горнице:
– Что‑то Прохора долго нет.
– Ничего, явится, – Митрий махнул рукой и задумался.
Какое‑то время в горнице стояла тишина, прерываемая лишь раскатами хохота за стеной и в коридоре. Иван подошел к окну, полюбовался на оранжевый закат с длинными черными тенями соборов и башен, потянулся и, взяв с подоконника кувшин, налил в стоявшие там же кружки квасу. Протянул Митьке:
– Будешь?
– Благодарствую. – Парень долго пил, а когда напился, поставил опустевшую кружку на стол и, хитро прищурившись, посмотрел на Ивана. – Иване, а у тебя рублев десять не будет?
У Ивана было не десять, а куда больше, и хитрый Митька об этом был прекрасно осведомлен. Потому и спрашивал.
– А на что тебе такие деньжищи? – удивленно осведомился Иван.
– Да так… – уклончиво отозвался парень, потом не выдержал, усмехнулся: – Лесопильную мельницу на Тихвинке‑реке хорошо бы поставить. Я уж с англичанами договорился – на паях, а потом и сами выкупим.
– Мельницу? Лесопильную? – ахнул Иван. – Ну, ты и авантюрист, Митька! А пошто в Тихвине?
– Оттуда бревна вывезти легче – по рекам сплавить иль на баркасах‑насадах. Да и лесок один на примете имеется. Хороший такой лесок… и недалеко. На Москве‑то, чай, уж все леса поделены – боярские либо царские, либо там, где ни рек, ни дорог нету.
Иван задумчиво посмотрел на приятеля:
– Знаешь, Митька, почему я тебе эти деньги дам?
– Потому что я тебе – брата вместо.
– Не только поэтому… – Юноша неожиданно улыбнулся столь светлой и лучистой улыбкой, что Митрий даже не сомневался, кому она предназначена. Не ему – Василиске, сестрице. – Видишь, Митя, ведь получается, что ты у Василисы – един прямой родственник, тем более – мужеска пола… И лесопилка эта, вернее, часть доходов с нее Василиске вроде как приданое будет. Ну, а прогорим – уж останется бесприданницей, всего‑то и дел!
– Ну, Иване, – выслушав, восхищенно присвистнул Митрий. – Ну, голова.
Иван ухмыльнулся:
– Ты, кстати, как деньги в Тихвин доставлять думаешь?
– Векселем. На имя отца Паисия, судебного старца.
– Да, уж этому человеку доверять можно. Вот кого бы в отцы посаженые, жаль, далече он. Да и монах.
– Есть у меня один шустрый отрок, – продолжал тему Митрий. – Человек надежный, его с векселем и отправлю.
– А деньги в вексель где переводить будешь?
– Как это – где? У англичан, вестимо.
– А что, англичане и в Тихвине есть?
– А они, Иване, по всей России‑матушке есть, если ты не заметил.

Оставив Митрия разбирать челобитные – ох уж, и утомился же от них за день! – Иван, в ожидании Прохора, отправился навестить Галдяя Сукина. Незадачливый подьячий был обнаружен им в людской горнице, в компании непосредственного начальника – дьяка Ондрюшки Хвата.
– Поклон тебе, Ондрей Василич! – входя, шутливо бросил Иван. – Чего домой не идешь, поздно ведь?
– Здоров, Иване! – дьяк дернул бородкой. – Уйдешь тут, с этакими‑то обалдуями! – Он с презрением кивнул на поникшего головою Галдяя, скромно стоявшего в уголке. – Лошадь, вишь, увели у него. Про между прочим – казенную! – Ондрюшка вновь повернулся к подьячему: – Так, может, ты ее пропил?
– Не‑е, господине… Не пью я.
– Не пьешь? – Дьяк подскочил к несчастному парню ближе и схватил за волосы. – А ну, дыхни!
Понюхал… и отошел разочарованно‑устало. Присел на угол столешницы:
– Признайся – в кости проиграл?
– Не…
– В колпачки у шпыней рыночных?
– Как можно?
– Иль в новомодную игру – карты?
Галдяй грустно вздохнул и еще больше поник головою. Чуть оттопыренные уши его горели пожаром.
– Ну, вахлак! – Ондрюшка Хват погрозил парню кулаком. – Ну, погоди у меня… – Он обернулся к Ивану, пожаловался: – Не знаю, что с ним и делать.
– Так что делать? Пусть за лошадь платит – хоть в течение года, что еще‑то? – Иван вдруг хохотнул. – Ладно лошадь, в Каменном приказе, рассказывали, лет пять назад приказную избу украли!
– Как так – избу? – заинтересовался дьяк. – Чтой‑то я такого случая не припомню… Хотя, нет, вспоминаю смутно…
– Они там только новый сруб поставили, вечером. Утром приходят – нет сруба! За ночь украли, разобрали по бревнышку.
– Да… – Ондрюшка Хват вновь подошел к Галдяю и без замаха ударил кулаком в грудь. Подьячий скрючился, застонал. – Повезло тебе, паря, – усмехнулся дьяк. – Ежели б не лошадь, избу проворонил, прикинь – сколько б тебе платить?!
Поболтав еще немного, Ондрюшка засобирался домой. Проводив его до крыльца, Иван придержал за рукав скорбно бредущего следом подьячего:
– А ну‑ка, пошли ко мне. Поговорим.
Заведя Галдяя в горницу, кивнул на лавку:
– Садись. Квасу испей.
Оторвавшийся от челобитных Митрий с любопытством уставился на подьячего:
– Что, коняку твоего нашли?
– Не, господине…
– И черт с ней, с конякой, – отмахнулся Иван. – Давай‑ка лучше о деле. Опросил кого, выяснил что‑нибудь?
– Опросил, – с готовностью закивал Галдяй. – Это… соседей… и слева, и справа, и протчих, и это… еще прохожих, вот…
По тому, как торопливо перечислял подьячий, по его бегающим глазам, Иван тут же понял – врет. Никого он не опрашивал, ну, разве что совсем случайных прохожих.
– И что видоки показали?
– Это… Показали, что сгорели все.
– Ну, ясно, – хмыкнул Иван. – А поподробнее?
– Что хозяин сгоревший – парсуны любил рисовать, а слуга его, старый – человек хороший, а вот молодой, Телеша, к мальцу одному приставал прегнусно…
– Что за малец?
– Да, как звать, не упомню. Белоголовый такой… Во! Их матушке государь пять рублев пожаловал, на избу.
– Ага… Больше ничего не проведал?
Галдяй опустил глаза:
– Ничего.
– Что ж… Хоть что‑то.
Подьячий приподнялся с лавки:
– Так я это… пойду?
– Иди. Чего зря сидеть‑то?
– Ну, тогда прощевайте, до завтрева, – низко поклонившись, Галдяй вышел.
Митрий покачал головой:
– Вот, тоже, деятель. Однако где же Прохор? – Он подошел к окну и неожиданно рассмеялся: – Эвон! Идет, кажется…
Заскрипев петлями, приоткрылась дверь, и в горницу заглянул… нет, не Прохор, а давешний незадачливый подьячий.
– Чего тебе? – зыркнул на него Митька. – Потерял что?
– Не… Я вот это… дополнить…
– Ну, входи, коль что решил, – пригласил Иван. – Рассказывай.
– Эвон… – Галдяй суетливо вытащил из поясной сумы завернутый в грязную тряпицу черепок. – На пожарище отыскал. Таких там во множестве.
– Ну, отыскал так отыскал. Все?
– Все, господине. Пойду я.
– Иди, – кивнув, Иван перебросил черепок Митьке. – Что скажешь?
Митрий внимательно осмотрел осколок, понюхал, даже на язык попробовал:
– Кажется, маслом каким‑то пахнет. А вообще, кувшин‑то был приметный – эвон, лоза виноградная. Явно не у нас в мастерских слеплен. Сходить завтра на рынок, узнать?
– Сходи, – отмахнулся Иван. – Зря, конечно, прогуляешься – что нам с этого черепка? Но, помнишь, Ртищев учил вникать в любую, даже самую, казалось бы, никчемную мелочь?
– Да помню, – Митрий завернул осколок в тряпицу. – Потому и спрашивал.

Прохор явился почти сразу после ушедшего подьячего, наверное, они даже встретились по пути. Зашел, остановился с ухмылкой у двери. Митька с Иваном разом вскинули головы:
– Ну, что?
– Да ничего хорошего, – пожав плечами, отозвался парнище. – Мертвяков‑то уже на погост отвезли, зарыли.
– Жаль, – искренне огорчился Иван. – Хорошо, хоть приставы из пожарной чети осмотреть успели.
– Вот‑вот, – Прохор согласно закивал. – И я говорю – приставы.
Он обернулся к приоткрытой двери и громко позвал:
– Никифор! Никифор! Ты пришел уже?
– Да тут, – послышался чей‑то глуховатый голос.
– Так что стоишь? Заходи.
За дверью откашлялись, и в горницу вошел высокий нескладный мужик с горбатым носом и узкой бородкой. Мужик был одет в длинный красный кафтан, подпоясанный желтым шелковым поясом, и юфтевые сапоги с низенькими каблуками.
– Пожарной чети Земского двора пристав Никифор Онисимов, – поклонясь, отрекомендовался вошедший.
Иван засмеялся:
– Да знаем, знаем, что Никифор, чего кланяешься?
– Да так, – пожарный чуть смущенно пожал плечами. – Привык.
– Садись, вон, на лавку, рассказывай.
– О чем?
– Как это – о чем? – ухмыльнулся Прохор. – О том, что и мне – о мертвяках.
Пристав уселся на лавку и, помяв в руках шапку, почему‑то вздохнул:
– Ну, значит, о мертвяках… Как я понимаю – тех, что с Покровской?
– О них, о них.
– Значит, так, – Никифор сосредоточенно покрутил усы. – Всего мертвяков в сгоревших хоромах обнаружено трое, все обгорелые до неузнавания. Двое тел – взрослых, уже сложившихся, и один – отрок. У взрослых во лбах – дырки, аккурат посередине…
– Ну, это мы слышали. Пули.
Пристав кивнул:
– Совершенно верно – пистоль. Для пищали отверстия слишком малы… Хотя, если подумать… точно‑то трудно определить – сильно уж обгорели.
– Ладно, хватит о дырках. Лучше о мертвяках.
Никифор почесал за ухом:
– Да что про них скажешь? Мертвяки – мертвяки и есть, царствие им небесное.
Вслед за пожарным все разом перекрестились на висевшую в углу икону Николая Угодника.
– И все же? – настойчиво переспросил Иван.
Сидевший за дальним столом Митрий с любопытством подался вперед. А вот Прохора ничто, казалось, не трогало, – скрестив на груди руки, он стоял, привалившись широкими плечами к стене, и загадочно улыбался. Впрочем, приятели на него сейчас особо‑то и не смотрели – все их взгляды были прикованы к приставу. А тот вдруг посмотрел как раз на Прохора, вопросительно эдак посмотрел – что, мол, еще говорить‑то?
– Об отроке давай, – махнул рукою силач. – То, что мне начал рассказывать.
– Ага, об отроке, – Никифор тряхнул головой. – У отрока – ну, мертвяка обожженного – дырки в голове не было. А вот грудина – рассечена, словно бы кто ножом ударил под сердце – я ребра‑то пощупал: пробиты. Вот ироды… Небольшой такой отрок… лет десяти.
– Что‑о?! – Иван с Митрием удивленно переглянулись. – Десяти лет, говоришь? А Телеше – на вид лет четырнадцать‑пятнадцать. Ты, Никифор, ничего не перепутал часом?
– Да что мне, в первый раз, что ли? – обиделся пристав. – Нешто десятилетнего с пятнадцатилетним спутаю? Там костяки отличаются сильно. Точно – лет десять, может, даже девять.
Митька присвистнул:
– Ну, дела‑а‑а…
А Иван пристально посмотрел на Прохора – уж слишком многозначительно тот улыбался:
– Ну?
– Я ведь походил по дворам, – словно бы нехотя пояснил тот. – С ребятишками поболтал – не побрезговал, с дворовыми людьми, с прочими… В общем, вечером, как раз перед пожаром, у бабы одной парнишка пропал. Тут у них дедко живет рядом – она‑то и подумала, мол, к дедке убег. Ан, нет, не к дедке. И – до сих пор не вернулся.
Иван качнул головой:
– Вот, значит, как… А что за баба, что за отрок?
– Установлено. Баба – Авдотья Свекла, на базаре овощами торгует, а отрок – Офоня, десяти лет от роду… Неоднократно с Телешей Сучковым ране замечен был.
Высказав все, Прохор снова скрестил на груди руки.
– Телеша Сучков… – тихо повторил Иван. – Искать этого Телешу надо. Искать! Никифор, ты там больше ничего подозрительного не заметил?
Пристав потеребил бороду:
– Больно уж быстро сгорели хоромы. И – одинаково как‑то… Такое впечатление – с разных углов подожгли. Да я докладывал уже по начальству. Лично Овдееву.
– Значит, поджог…
– Скорее всего.
– Ну что ж, благодарствую, Никифор, – улыбнулся Иван. – Не хочешь к нам, в сыскную, перейти? Больно уж глаз у тебя вострый.
– В Сыскную? Да Боже упаси! – пожав плечами, пристав высказался со всей откровенностью. – С катами да пытками дело иметь? Нет уж, лучше с пожаром.
– Да не все у нас и пытки, – попытался возразить Иван, но, увидев выражение лица собеседника, лишь махнул рукой. – Впрочем, как знаешь.
Попрощавшись, Никифор ушел, и Митрий, задумчиво поглядев в потолок, произнес негромко:
– Это еще хорошо, что пожарная четь в нашем приказе находится. А была бы в другом – шиш бы мы от Никифора чего дождались.
– Да уж, тут ты прав, друже, – поджав губы, согласился Иван.
А за окном уже давно стемнело, и высыпавшие на черное небо звезды сияли каким‑то колдовским светом. В темном ночном городе повисла муторная ночная тишь, перебиваемая лишь редкими криками вышедших на свой гнусный промысел лиходеев да остервенелым лаяньем цепных псов. Вся Москва погрузилась в сон, только Кремль был ярко освещен факелами, а в новом царском дворце ярко светились высокие окна и громко играла музыка. Танцевали.
– Царь‑то, говорят, не наш, – искоса поглядывая на освещенные окна, шептались сторожевые стрельцы. – Латынник!
А царь Дмитрий веселился, не обращая никакого внимания на слухи, которые, к слову сказать, активно распространял недавно прощенный Василий Шуйский.

Версия поджога вскоре нашла свое косвенное подтверждение усилиями Митрия, установившего происхождение найденного на пожарище черепка. В таких кувшинах – с выпуклым изображением виноградной лозы – купцы‑персияне продавали лампадное масло, в больших количествах дававшее ровное сильное пламя. Очень удобно для поджога.
Значит, Телеша Сучков… Отрок лет четырнадцати. Кого про него и расспрашивать, как не других отроков? Ведь ясно, что молодой вьюнош не может день‑деньской сидеть в избе со стариками, наверняка с кем‑то из близ живущих сверстников дружил, общался. Надо только установить – с кем, а затем, глядишь, и какая‑нибудь ниточка потянется. Ведь где‑то же он сейчас скрывается… Если правда не убит – ну, тогда уж все концы в воду. Прохор говорит, Телешу видели с десятилетним отроком… тем самым, сгоревшим. А что общего может быть у четырнадцатилетнего – уже почти совсем взрослого – парня с десятилетним ребенком? Надо выяснить… Постой‑постой! А ведь, кажется, Галдяй тоже что‑то похожее говорил… Правда так, между делом… Завтра же расспросить! И искать, искать Телешу!

С утра завлеченный в «отрядную» горницу Галдяй Сукин явно этому не обрадовался. Что‑то канючил, темнил – наверное, не особо‑то и хотел работать, скорее всего, не о деле порученном думая, а о пропавшей лошади. Да уж, что и говорить – тетеря та еще!
– Мой тебе совет, – исподволь уламывал Иван. – Пойди‑ко на пожарище да поговори с совсем уж небольшими парнищами, так, лет по восьми‑двенадцати. Кто, может, с Телешей Сучковым дружил, если помнишь – это слуга сгоревшего Гермогена.
К удивленью Ивана, этому предложению Галдяй обрадовался, закивал – да, мол, схожу, вот, посейчас и отправлюсь, шапку только надену.
– Лишь бы дьяк Ондрей Василич ничего больше не поручил! – Подьячий опасливо покосился на дверь.
– Так ты ему на глаза‑то не показывайся, – посоветовал Иван. – Беги, пока не пришел. А спросит – чем занимался, скажешь – порученье Овдеева выполнял. Да ведь так оно и есть!
– Ин ладно, – подьячий хитровато улыбнулся. – Говоришь, об Телеше узнать? Вызнаю. Благодарствую за совет.
– Не стоит, – светски улыбнулся Иван. – Всегда рады помочь своим людям. Одно ведь дело делаем.
Проводив Галдяя до двери, Иван подошел к окну и увидел, как выскочивший из приказных палат подьячий с заячьей прытью понесся к воротам. Ну, понятно – не хотел встречаться с Ондрюшкой. А тот чего‑то сегодня запаздывал, то ли дело какое было важное, то ли – а и скорее всего – просто вчера эдак слегка поддал, пользуясь отсутствием непосредственного начальства. Овдеев пьянства среди подчиненных не терпел, хотя и сам, как всякий хороший начальник, чарки‑другой не чурался. Скорей бы уж возвратился, иначе Ондрюшка совсем несчастного подьячего съест. И за лошадь украденную, и за общую нерасторопность.
А подьячий Галдяй Сукин, смешно размахивая руками, со всех ног поспешал к воротам. Ай да Иван, ай да дворянин московский – хорошую вещь подсказал! Опросить отроков? Тащиться за‑ради этого через полгорода к Покровским воротам? Как бы не так! Это для других Галдяй – дурак, а для себя он умный. Знал, куда сейчас идти – уж никак не на Покровскую. Да и вообще… Эх, вот вспомнить бы, как того белоголового отрока звать, который куда‑то там с Телешей Сучковым шастал. Их ведь двое было, ребят, погорельцев. Старший и младший, лет восьми‑девяти. Матери их еще государь пять рублев на избу пожаловал – хвастали. Как же их…
А ну их! Галдяй едва не споткнулся – показалось, будто прямо навстречу скачет на кауром коне старший дьяк Ондрей Василич. Нет, вот уж именно, что показалось, слава те, Господи. Есть свободный денек – вот славно‑то! И провести его можно не так, как хочет начальство или дальние родичи Сукины, у которых Галдяй жил в приживалах, а как он хочет сам. Сам! Пойти на Никольскую улицу – тут недалече – да присмотреть девок, из тех, что обычно там рядами стояли, держа во ртах с бирюзою кольца, знак, что девка – гулящая. Галдяй не раз уж там прохаживался, облизываясь, да все не везло – то денег не было, то времени. Теперь‑то уж не так – подьячий с удовольствием потрогал кошель. Скопил! Хоть и медяхи, а все ж на гулящую хватит. Не на красивую, конечно, так, на какую‑нибудь чернавку, что живет у плохого хозяина и вынуждена от нужды продаваться задешево. Вот такую‑то он, Галдяй Сукин, сейчас и купит. С оглядкою, чтоб, не дай Бог, свои, приказные, не увидали. Ну, да тут уж Галдяй не обмишурится, это для начальников он – дурак, а для себя – так очень даже умный.
Еще раз оглянувшись, подьячий выскользнул в ворота и, свернув на Никольскую, замедлил шаг, внимательно всматриваясь в ряды торговцев – именно среди них и маскировались гулящие девки. С кольцами!
Словно истинный работорговец, Галдяй придирчиво осмотрел девок. Честно говоря, ему не понравилась ни одна – то старые попадались, морщинистые, а то, наоборот, слишком уж молодые да тощие. Таких, чтоб кровь с молоком и колесом грудь – не было, видать, разобрали уже. Нет, вот та, чернявая, вроде бы ничего.
Пересилив вдруг нахлынувший страх, подьячий подошел ближе:
– Сколь стоишь, чернавка?
– Полденьги!
– Чего?! – Галдяя будто отбросило. – Полденьги? Надо же!
Девчонка улыбнулась:
– А ты сколь хотел?
– Ну, хотя бы алтын… два… Хорошие деньги!
– За алтын собачку дери! – нагло бросила девка, и ее стоящие рядом товарки гнусно захохотали.
Подьячий покраснел, обиделся, хотел ответить что‑нибудь этакое – да на язык ничего не пало, так, махнул рукой да отошел восвояси. А гулящие девки еще долго смеялись ему вослед. Сволочуги, понятно. Ишь, до чего обнаглели – полденьги им. Этак скоро и цельную деньги попросят.
– Что, не свезло, приятель? – негромко произнесли рядом, в самое ухо.
Галдяй дернулся, обернулся, увидел позади молодого щербатого парня с рыжими непокорными вихрами. Еще он, кажется, был косой – вот уж, поистине, Бог шельму метит.
– Я Гришаня, – мягко взяв подьячего за локоток, назвался рыжий и, нахально подмигнув, прошептал: – Могу с девочками помочь, а если угодно, и с отроками.
– Типун тебе на язык – с отроками! – испуганно отстранился Галдяй. – Нешто я содомит какой?
– Не хочешь отроков, помогу с девками, – покладисто согласился Гришаня. – У тебя деньгов‑то сколько?
– Алтын, – на всякий случай занизил цену подьячий и густо покраснел.
Рыжий расхохотался и снова подмигнул:
– Вполне хватит. Отойдем?
Пожав плечами, Галдяй молча отправился за новым знакомцем. Шли недолго, завернув за угол, остановились.
– Ты зря с алтыном на Никольской утех ищешь, – оглянувшись по сторонам, негромко заметил Гришаня. – Тут, считай, самый центр – цены высокие. А вот ближе к окраине…
– Э‑э‑э, – разочарованно протянул Галдяй. – Это еще куда‑то переться…
Честно говоря, идти куда‑то далеко ему совсем не хотелось – боялся опоздать к вечеру в приказ.
– Да не так и далеко, на Чертольской, в корчме одной…
– На Чертольской? – Тут подьячий задумался. Вроде ведь, и правда, не так и далеко выходило. Ну, не близко, конечно, но не так, чтоб уж очень далече. Тем более рыжий сказал, корчма там. Это хорошо, что корчма – девку‑то гулящую не в сукинские же хоромы вести – это Галдяй только сейчас и сообразил. А губы уже сами собою спрашивали, хватит ли алтына.
– Двух – точно хватит, – Гришаня поспешно спрятал под ресницами слишком уж пристальный взгляд.
– Двух?
– Да не жадись, оно того стоит! Знаешь, какие на Чертольской девки красивые? Павы!
– Ин, ладно, – решился‑таки подьячий. – Идем.

Дошли быстро, еще и солнышко на полдень не поднялося. Сокращая путь, шагали напрямик, через все Чертолье, пару раз Галдяй чуть было не свалился в лужу, да Бог – или черт? – упас. Правда, ступил все ж таки в собачье дерьмо. Остановился, сорвал лопух – сапог отчистить, позвал ушедшего вперед спутника:
– Долго еще?
– Ничо! – живо обернулся тот. – Эвон, видишь, заборы? Там.
Заборы Галдяй видел. Знатные были заборы, истинно московские, тянувшиеся сплошным неперелезаемым частоколом из толстых, остро заточенных на верхушках бревен.
– И как же мы там пройдем?
– Да пройдем… – беспечно отмахнулся рыжий. – Тут меж усадьбами проходец имеется.
Проход меж усадьбами действительно имелся, узкий такой, темный, – только был тщательно заколочен толстенными досками. Что, однако, ничуть не обескуражило провожатого. Нагнувшись, он без видимых усилий оторвал пару досочек снизу, отвел в сторону, так, что вполне можно было пролезть.
– А тропка‑то нахоженная! – на ходу заметил подьячий.
Гришаня обернулся с усмешкой:
– А ты думал?! Я ж тебе говорил – пройдем.
Просочившись между заборами, они оказались на широкой улице, прямо напротив широко распахнутых ворот какой‑то усадьбы, судя по множеству привязанных у коновязи возов – постоялого двора или корчмы.
– Жди здесь. – Поздоровавшись с пробегавшим мимо мужичком, Гришаня скрылся в корчемной избе, оставив подьячего скучать в обществе привязанных лошадей, лениво жующих сено. Скучал он, правда, недолго – рыжий выскочил назад быстро. Оглянулся и, подмигнув, протянул руку:
– Давай два алтына!
– Э‑э, – прищурился Галдяй. – А вдруг обманешь?
Гришаня засмеялся:
– Да не обману, не боись. Чего мне обманывать‑то? Ты ведь сюда еще много раз придешь.
– Коли понравится, чего ж не прийти? – согласился подьячий.
– А чего ж не понравиться‑то? Конечно, понравится, – уверил рыжий. – Знаешь, тут какие девки? Ну, давай алтыны!
Немного покочевряжась – приятно было чувствовать себя вполне самостоятельным человеком, могущим щедро заплатить за любые удовольствия, – Галдяй со вздохом вытащил пару монет:
– На!
– Ну, вот, – попробовав монеты на зуб, удовлетворенно скривился Гришаня. – Стало быть, слушай. Пойдешь сейчас в корчму, скажешь – поклон, мол, дядьке Флегонтию – и сразу по лестнице, наверх, в горницу. Там девчонка сидит, прядет, светленькая такая, в сарафане лазоревом. Вот она и есть. Смотри, не говори ни слова – гулящие то не любят, – сразу целуй в уста да сарафан рви.
– Так прямо и рвать?
– А как же, коли за все уплачено?
– Ну… – У Галдяя аж глаза загорелись, до того захотелось сорвать сарафан с гулящей девчонки. Так прям и представил! Входит… нет, вбегает, кричит: «На колени, дщерь беспутная!» – а потом сразу – долой сарафан, рубаху… А дальше уж захватывало дух – раньше‑то у Галдяя никогда девки не было, эта, стало быть, первая.
– Она хоть ничего, красивая?
– Глаз не оторвешь! Ну, удачи! Потом во двор выйдешь, на следующий раз столкуемся.
Эта последняя фраза несколько успокоила Галдяя: раз Гришаня договаривается с ним на следующий раз, значит, не такой уж он и пройдоха, несмотря на то, что рыжий, да к тому же – косой.
– Давай, давай, не трусь! – похлопав подьячего по плечу, Гришаня ловко закинул монеты за щеку.
Ухмыльнувшись, Галдяй с видом бывалого человека вошел в постоялую избу. Тут же громко, как научил Гришаня, поздоровался:
– Поклон дядьке Флегонтию.
Никто и ухом не повел: хлебавшие из общей миски какое‑то варево угрюмые мужики, как хлебали, так и хлебали, а шустрый корчемный служка деловито протирал стол. Тоже не обернулся. Да не больно‑то и надо. Несколько обидевшись на этакое невнимание, подьячий поискал глазами лестницу, нашел, поднялся… Пока все шло так, как и говорил рыжий. Ага, вот и горница. Зажмурив глаза, Галдяй толкнул дверь… И, подняв веки, застыл: на лавке у самого окна сидела красивая голубоглазая девка с толстой золотистой косою, одетая в лазоревый сарафан поверх вышитой белой рубахи, и, что‑то вполголоса напевая, сучила пряжу.
Вот она, светленькая! Гулящая девка. Ага, вот посмотрела с улыбкою. Зовет!
– М‑мых!
Застонав, подьячий скинул кафтан, тигром бросился к лавке и, запрокинув девчонку, принялся целовать в уста, одновременно раздирая руками рубаху. Душа Галдяя пела! Ну, вот оно, вот оно… вот сейчас… Впервые!
Бац!
Девчонка вдруг вывернулась, ударила его ладонями по ушам и дико заверещала:
– Тятенька! Маменька! Братцы! Помогите, в своем дому чести лишают! Ах ты коркодил вислоухий! – Девица ухватила прялку да со всего размаху треснула ею по башке незадачливого насильника.
– Ай! – обиженно закричал тот. – Ты чего дерешься‑то, тля? Иль двух алтын мало?
– Ах, тля?! – Девчонка с неожиданной силой оттолкнула от себя подьячего и угрожающе замахнулась прялкой.
Быстро сообразив, что здесь ему, похоже, ничего не светит, Галдяй проворно ретировался, выскочив в сени – богатые, двухэтажные, с большим открытым окном… куда, сломя голову и бросился подьячий, услыхав шаги быстро поднимающихся по лестнице людей.
– Маменька! Тятенька! Братцы! – продолжала вопить девчонка, будто это ей, а не Галдяю перепало по башке прялкой. – На помощь! На помощь! Чести лишают!
– Да где насильник‑то, доча?
– Эвон, верно в окошко выпрыгнул!
– Ничо! Посейчас догоним. Ужо покажем собаке!
Удачно упав в навозную кучу – хотя бы мягко, – Галдяй испуганно оглянулся на крики. Вид разъяренных краснорожих мужиков, потрясающих батожьем, придал ему новое ускорение, в результате которого подьячий в ужасе бросился бежать, не разбирая дороги. Этот вот ужас, совершенно первобытный и дикий, его, по большому счету, и спас. Грязный, с выпученными от страха глазами и вздыбленной шевелюрой, Галдяй, сам не сознавая того, напугал даже здоровенного цепного пса, бросившегося ему навстречу из будки… но, увидев этакое мчащееся чудо, живо поджавшего хвост.
Вихрем проскочив мимо пса, несостоявшийся насильник с ходу заскочил на собачью будку и, подпрыгнув, дотянулся до частокола. А вот перевалиться через него сил уже не хватило – завис.
– Ату его, ату! – кричали выбежавшие на задний двор родственники девки – сигать из сенного окна в навозную кучу никто из них не захотел. Но вот прибегли, потрясая палками. – Куси его, куси!
Почувствовав поддержку, псинище осмелел и, зарычав, бросился на бездвижно висящую жертву, ухватив за самый зад.
– Ай‑ай‑ай! – заверещал Галдяй и, оставив в собачьих зубах изрядный клок штанов и мяса, живо перевалил через забор и дал деру.
Он бежал, не чуя под собой ног, а сердце стучало, и в висках билась кровь, словно подгоняя – быстрее, быстрее! Позади слышался топот и крики. Хорошо – не рядом еще, далече.
Не оглядываясь, Галдяй свернул в какую‑то подворотню, слава богу, не заколоченную и оттого превращенную в выгребную яму. Не обращая внимания на мерзкий запах, бросился брюхом вниз, в лопухи, прополз, выбрался к черторыйским оврагам и, добежав до ручья, затаился в колючих кустах. А за ним, между прочим, давно никто не гнался.
– Вот курва рыжая! – Галдяй выругался и тут же застонал – покусанная задница сильно ныла, прям огнем горела, словно подьячего только что поджаривали в аду на сковородке.
Не увидев преследователей, искатель продажной любви несколько воспрянул духом, отчего зад заболел еще сильнее. Конечно, нужно было поскорей убираться отсюда, только вот куда? Домой – подозрительно рано, да и видок тот еще… Лучше в приказ, с приказными‑то во время задания еще и не то бывает! Этим и отбрехаться – ходил, мол, на Покровскую, вот и… Да, но в таком виде по Москве не пойдешь! В рваных штанах, без кафтана. Да и запах… Галдяй поморщился и, оглянувшись, посмотрел на норовистый ручей Черторый. Хорошо бы вымыться!
Забредя подальше в кусты, подьячий разделся и, отыскав мель, уселся задницей в холодную воду.
Господи! Хорошо‑то как! Славно.
И тут вдруг послышались голоса. Галдяя словно ветром унесло в кусты – пусть колючки, зато укромно. Голоса приближались – тоненькие, звонкие, – и вот уже на берегу ручья показались двое мальчишек. Те самые, белоголовые, погорельцы… Ах, ну да, они же говорили, что пока живут на постоялом дворе у… У Флегонтия! Господи… Их еще тут не хватало.
– Смотри‑ка, Кольша, кажись, кто‑то в кустах прячется! – вдруг посмотрев на тот самый куст, за которым скрывался подьячий, заявил младший парнишка.
– Может, сходить, парней покричать?
– Да, Михря, – согласно кивнул старшенький. – Так и сделаем. Только вначале глянем – вдруг там никого нет?
– Ага, глянем, – опасливо протянул младший. – А вдруг там Телеша? Нет, сперва позовем кого‑нибудь.
Перспектива встретиться еще с кем‑нибудь, естественно, мало обрадовала Галдяя, как не обрадовала бы в его положении и любого. А потому, быстро взвесив все «за» и «против», он решительно поднялся из кустов, растянув губы в самой широченной улыбке:
– Здорово, парни! Помните меня? Я вас на Покровской о пожаре расспрашивал.
– А, – узнав, улыбнулся младшенький, Михря. – У тебя еще тогда лошадь сперли. Нашел лошадь‑то?
– Нет.
– А тут ты что делаешь? – поинтересовался старший.
Галдяй усмехнулся:
– Купаюсь, не видите, что ли? С утра самого и не вылезаю – хорошая тут водичка, прохладная – благодать!
Оба паренька с сомнением покосились на загаженные отбросами берега ручья, напоминавшие нечто среднее между просто помойкой и выгребной ямой.
– Видел, тут рыжий один пробегал, – поспешно добавил Галдяй. – Взъерошенный. И ведь так быстро бежал, тать, словно бы кто за ним гнался!
– Рыжий?! – переглянувшись, хором переспросили отроки. – И куда побежал?
– Эвон, – подьячий кивнул в противоположную от ручья сторону. – К Остоженке, видно, побег. Аж пятки сверкали!
– Ничо! Сейчас наши его быстро словят! – звонко заверил Михря. – К Остоженке, говоришь?
– К ней!
– Словят…
Поблагодарив за сведения, ребятишки ушли, и Галдяй облегченно перекрестился, но, как выяснилось, рано – к ручью вдруг вернулся Михря.
– Слышь, паря. Ты ведь с Земского двора, да?
– Да, – осторожно кивнул подьячий. – А откуда ты знаешь?
– А кому еще надо про пожар‑то выспрашивать? – вполне резонно переспросил отрок. – Приказным с двора Земского, знамо дело. Так ты вот что… – Он вдруг огляделся. – Братец, Кольша, надо мной смеется… А я ведь вчера у постоялого двора Телешу Сучкова видел! Ну, того, что в хоромах сгорел.
– Господи! – Галдяй перекрестился. – Что же он, воскрес, что ли?
– Да, похоже, что и вообще не умирал. Меня увидел, позвал… Приходи, дескать, завтра – сиречь уже сегодня – к старым избам… Ну, где развалины. Денег обещал дать.
– Это за что это – денег?
– Да так, – Михря отмахнулся, не став развивать тему. – Короче, звал. Но я не пойду нипочем, ну его к ляду, верно?
Не дожидаясь ответа, отрок побежал догонять брата.

Телешу взяли спокойно. Там же, где и говорил со слов парнишки Галдяй – в старых полуразрушенных избах, в коих не так давно Иван с Митькой и Прохором преследовали ошкуя, выручая попавшего в беду Архипку – братца Василискиной подружки Филофейки, купецкой дочки. Просто окружили избы с десятком приставов и подьячих да запалили факелы. А Иван, подойдя поближе к одной из изб, негромко посоветовал:
– Выходи, Телеша. Нечто и впрямь в огне сгореть хочешь?
Немного подождал и сказал уже громко:
– Поджигай избы, парни!
Тут‑то Телеша и выпрыгнул. Узнав Ивана с Митькой, осклабился, вытянул руки:
– Ну что ж, сегодня ваша взяла – ведите.
С утра Галдяй Сукин ходил по приказу гоголем! Нигде, правда, не присаживался, а ведь звали. Отнекивался: не хочу, мол, сидеть, некогда, делов много. Все знали: главный герой сегодня – Галдяй, опытнейшего убивца вычислил! Словил, правда, не сам – но уж ловить татя – дело нехитрое, главное – отыскать, вычислить.
Вернувшийся из своего поместья Овдеев милостиво похлопал подьячего по плечу и улыбнулся:
– Не ожидал! Право, не ожидал. Молодец! Обязательно доложу обо всем государю.
Галдяй аж расплылся – не знал, как благодарить и судьбу, и щедрое на подарки начальство. Денег получил два рубля – лично Овдеев пожаловал, еще и от государя сколько‑нибудь перепадет – не жизнь, сказка! За такое и укушенного зада не жаль.
Овдеев же вызвал к себе Ивана:
– Ну, друже, направляю Галдяя Сукина в твой отрядец. Хватит ему у Ондрюшки штаны протирать. Сам видишь – умен подьячий весьма и к делу прилежен.
Иван аж поперхнулся и не знал, смеяться от такого подарка аль плакать.
А утром в темнице повесился Телеша Сучков. Онучи на нитки растянул и повесился – долго ли. Овдеев приказал наказать всех сторожей да катов, ну и расследование провести, которое как раз и поручил новой восходящей звезде – Галдяю. Расследование ничего не дало. Впрочем, Овдеев не расстроился и никого не ругал: у него уже не о приказных делах, о другом голова болела – государь жаловал ему боярство и отправлял с посольством в Краков к королю Жигимонту. Важное, ответственное и почетное дело. По случаю отъезда не скрывающий радости Овдеев устроил в Земском дворе прощальную трапезную для всех приказных, начиная с дьяков. Впрочем, Галдяя тоже позвали, а как же!
– Вас с собой не возьму, – отозвав в сторонку Ивана с Митрием, улыбнулся начальник. – И здесь делов хватит. Так что не обессудьте.
Парни не обиделись – не очень‑то и хотелось им ехать в Польшу. Этакая поездочка вполне могла и на год затянуться, случаи бывали, а у Ивана, между прочим, в сентябре месяце свадьба!
Свадьба!

Глава 15
Свадьба

Из семейных торжеств наибольшим богатством народного творчества отличалась свадьба.
М. М. Громыко. Мир русской деревни

Осень 1605 г. Москва

После отъезда Овдеева с посольством, вновь заменивший его Ондрюшка Хват, к тому времени получивший чин стряпчего, бросил «отряд тайных дел» на мелкие разбои. Собственно, это не явилось лично Ондрюшкиной инициативой – подобное с месяц назад приказал Овдеев и приказа своего не отменял. Что ж – разбои так разбои, в конце концов, посетители кабаков – тоже люди, и не дело, чтоб их били по головам кистенем. Первоначальный сбор сведений парни, подумав, поручили своему младшему сотруднику – подьячему Галдяю Сукину, который вот‑вот должен был явиться с отчетом, да все почему‑то никак не являлся, а времени между тем было часов шесть после полудня. Скоро и сумерки.
И, самое главное, парни вовсе не собирались забывать ошкуя, пожар, смерть Ртищева и еще многих и многих людей. Где‑то по московским улицам ходил зверь в человеческом облике, и обезопасить от него горожан было, пожалуй, не менее важно, чем разбираться с мелкими лиходеями. Кто‑то хитрый, хитрейший, обстоятельно рвал время от времени появляющиеся ниточки, оборвав жизни Гермогена Ртищева и его слуги. Иван не без оснований считал причастным к пожару и гибели Гермогена Телешу Сучкова, который, увы, покончил жизнь самоубийством. И покончил – ни с того, ни с сего. Мог бы, в конце концов, если уж так хотел, расстаться с жизнью и раньше, благо была возможность подставиться под шальную пулю. Однако ведь Телеша не подставился, сдался, причем довольно легко, словно бы на что‑то надеялся… Или – на кого‑то… И этот кто‑то вместо помощи неожиданно оказал ему противоположную услугу.
– Да брось ты мудрствовать, – потянувшись, заметил Прохор. – Заела парня совесть, вот и сотворил над собой такое, – бывали и не такие случаи.
– Бывали, – Иван согласно кивнул. – Только мне что‑то не верится.
– И мне не верится, – поддакнул из своего угла Митрий. – Больно уж весел был этот Телеша Сучков, когда мы его брали. Надеялся, что выручат? А вышло – наоборот. Кстати, на синяки на его запястьях внимание обратили? Словно бы держал парня кто‑то.
Прохор усмехнулся:
– Его ж связанным вели, вспомни! Вот веревки‑то и натерли запястья.
– И все же – ну не верю я в это самоубийство, хоть режь меня на куски! – махнув рукой, громко заявил Митрий.
– Ну, ну, – предостерег парня Иван. – Вот только орать здесь не надо. Я тоже не верю – и что? Это все лишь догадки, а – как говорил незабвенный Андрей Петрович Ртищев – где доказательства? А нету!
– Так надо искать! – снова взвился Митька.
– Вот, – Иван улыбнулся. – Вот именно что надо. Так что ты, Митя, и поищи… Я слишком на виду, Проша – прямолинеен, еще кого прибьет… А ты вот, самый из нас неприметный… Проверь‑ка еще раз приставов с катами, из тех, что тогда в карауле стояли.
– Так ведь была же уже проверка! – хохотнул Прохор. – И наказали тогда, помнится, всех.
– Все – это никто, Проша! – откинувшись спиною к стене, негромко заметил Иван и, повернувшись к Митрию, добавил: – Ты, Митя, их расспроси осторожненько… что да как… Их ведь кто опрашивал‑то?
Митрий хохотнул:
– Так самый средь нас знаменитый – Галдяй. Кстати, что‑то его долго нет. Не приключилось ли что, а? Может, съездим, посмотрим?
Иван посмотрел в окно на быстро синеющее небо. Встал, вышел из‑за стола, махнув рукой друзьям:
– А пожалуй, съездим. Запамятовал, он в какой кабак‑то пошел?
– На Остоженку – там больше всего и лиходейничают.
– Оно понятно – Чертолье рядом, в случае чего есть где укрыться… Ну, – Иван надел шапку. – Едем!
– Пистоли прихватим, Иване? – вдруг озаботился Митрий.
Иван и Прохор переглянулись и вдруг, не сговариваясь, захохотали, причем довольно громко.
– Это с каких пор ты пистоль с собой стал брать, Митя? – отсмеявшись, участливо поинтересовался Прохор. – С тех пор как с князем Михайлой Скопиным‑Шуйским стрельбой по мишеням балуешься?
Митька отмахнулся:
– Ладно вам издеваться‑то. Ну, стреляем иногда на пари с князем, и что? Он у меня, между прочим, третьего дня такую знатную книжицу выиграл… Пришлось отдать. Ничего, даст Бог, отыграю.
– Ну, смотри‑смотри, стрелок… Ха!
– Смейтесь, смейтесь…
Выйдя из приказной избы, парни отвязали коней и на рысях поскакали к Остоженке. На вечерних улицах, особенно здесь, в центре города, было довольно людно, так что пришлось придержать лошадей, а кое‑где и вообще спешится, пропуская толпу артельщиков – плотников, каменщиков, штукатуров, с веселыми песнями возвращавшихся после трудового дня. Наконец, толпа схлынула, и снова стало можно проехать, – выехав за стены Белого города, поскакали быстрей, стараясь успеть в кабак до наступления темноты.
– Эвон, «Иван Елкин», – Митрий махнул на прибитые над неприметной избенкой еловые ветки – знак «царева» кабака.
Чтобы не привлекать излишнего внимания «питухов», спешились не у самого кабака, а чуть дальше.
– Оставайся здесь, – на правах начальника приказал Иван Митьке. – Стереги коней да посматривай…
– Вот так всегда, – подчиняясь, вздохнул парень. – А я‑то пистоль с собой прихватил.
Иван усмехнулся:
– В кабаке‑то от Прошкиных кулаков куда больше пользы, чем от любого пистоля!
– Да уж, – протягивая Митьке поводья, польщенно согласился Прохор.
Оставив под надежным присмотром тыл, парни перекрестились и зашагали в призывно открытую дверь питейного заведения.

Ой ты гой еси,
Православный царь!

Ударила по ушам лихая кабацкая песня. Жарко пахнуло чесноком, человеческим потом, ну и, конечно, переваром – самодельной водкой, коей целовальники, нарушая всяческие законы и постановления, охотно торговали по вечерам, ничуть не боясь царевых людишек.
Небольшое кабацкое помещение тускло освещалось тремя безбожно чадящими светильниками, длинный – и единственный – стол был уставлен чарками, кружками и деревянными кадками с капустой и огурцами. Кадок было мало, – не есть сюда приходили – пить. Народу – дюжины полторы, кто‑то уже упился и теперь задавал храпака под столом, уютно подложив под голову свернутый в трубку кафтан, кто‑то положил прямо на стол забубенную голову и спал так, а большинство находилось еще в той замечательной стадии где‑то между легким подпитием и полным перепоем, что так мила сердцу любого русского человека. Когда чувствуешь себя безмерно счастливым, хочется всех любить, а случайные собутыльники‑питухи кажутся в высшей степени высоконравственными и милейшими людьми. Чтоб они сняли с какого‑нибудь вконец упившегося пропойцы кафтан? Да что вы… ну, если только пропить… если уж совсем денег не будет, уж тогда, ладно, можно…
Собственно, этим сейчас и занимались двое слегка подвыпивших мужиков, стаскивая не только кафтан, но уже и сапоги, и рубаху с какого‑то подгулявшего молодого парня… в котором вошедшие, к ужасу своему, сразу же признали младшего своего сотоварища, подьячего Галдяя Сукина.
– Эй‑эй, робята! – подойдя ближе, предупредил Прохор. – Что это вы делаете‑то, а?
– Мы – водку пьянствуем! – обернувшись, охотно пояснил один из питухов.
И Прохор, и Иван вздрогнули:
– Михайла! Пахомов! Ты‑то как здесь?
– Оба! – Михайла удивился не меньше. – И вы тут! Эх, сейчас и выпьем! Целовальник! Эй, кабацкая теребень! А ну водки сюда, можжевеловой, самой лучшей! Славно, парни, что я вас встретил. Вот за встречу и выпьем… Эй, атаман… – Он повернулся к собутыльнику. – Давай‑ка поскорей с этого сымем…
– Не‑не, – быстро сказал Иван. – Не надо ни с кого ничего сымать, у меня деньги имеются.
Михайла махнул рукой:
– Ну, тем лучше… Это вон, приятель мой, атаман Корела.
– Корела? – ахнул Иван. – Тот самый, что…
– Ну да, что гнал войска Годунова, что громил их и в Путивле, и под Кромами… Боевой атаман! Государь ему безмерно денег пожаловал, и меня не обидел, – третий месяц уже никак пропить не можем!
– Вижу, как вас пожаловали, – Иван скептически усмехнулся, кивая на бездвижно лежавшего Галдяя. – Последнюю рубаху с парня сымаете.
– Так ведь, – Михайла подмигнул, – всех же денег мы с собою не носим, не дураки, чай… Вот и кончились невзначай, а сходить лень.
– Он там не мертвый часом? – Иван склонился над подьячим. – Нет, вроде, дышит… Проша, отнеси‑ка его на улицу, а я сейчас…
Атаман Корела единым жестом расчистил места за столом. По всему видно – его здесь побаивались и уважали, как, впрочем, и Михайлу. Целовальник поспешно принес водку, улыбнувшись Ивану, словно лучшему другу:
– Кушайте водочку на здоровье, господа хорошие. Славная водка.
Атаман вдруг схватил целовальника за грудки:
– Говорят, ты ее водой разбавляешь, кабацкая теребень?!
– Что ты, что ты, господине, – целовальник испуганно замахал руками. Иван вдруг перехватил его взгляд – пристальный и цепкий, – направленный на Прохора, выходящего с Галдяем на плече. Ага…
– Долго пить не буду, – сразу же предостерег Иван. – И не потому, что не хочу вас уважить, – дела.
– У всех дела, Иване! – расхохотался Михайла. – Вот, ты думаешь, почему я пью? Оттого что скучно! Эх, сейчас бы войну какую‑нибудь, да на лихом коне, да с сабелькой! А, атаман?
– Похоже, он спит уже, – Иван покосился на поникшую голову атамана.
– Вот вам еще водочка, господине, – юркий целовальник поставил на стол глиняный штоф и, нагнувшись к уху Ивана, тихо спросил: – Девочек не желаете?
– Умм… Не сегодня. Сегодня водки!
– Понял!
Немного выпив, Иван вдруг улыбнулся, только теперь оценив всю задумку Овдеева. Ну, конечно же, не могло такого быть, чтобы целовальники и прочая кабацкая теребень не знали бы в лицо приказных из той чети Земского двора, что непосредственно занималась уличными разбоями, кражами и прочей водочно‑торговой мелочью. Конечно же, их здесь хорошо знали. А вот Ивана, Прохора, Митьку и уж тем более Галдяя – нет! На том, видно и строил свои расчеты хитрый Овдеев. Молодец. Что и сказать – молодец. Нет, в самом деле…
– Капусточки не угодно ли?
Снова целовальник! Ох, не зря он так настойчиво пристает. Вот, сейчас снова выпивку притащит.
Иван не пил, пригублял, а потому, принюхавшись, сразу отметил для себя резкий запах принесенного целовальником напитка – ну, ясное дело, перевар да еще с какой‑нибудь дурь‑травой – зельем.
– Ну, пора мне, – шумно попрощавшись с Михайлой, Иван, покачиваясь и глупо ухмыляясь, направился к выходу.
У самой двери остановился, подав знак своим… и почувствовал, как двое невесть откуда взявшихся парней взяли его под руки:
– Домой сведем, брате!
– Пустите! – пьяно дернулся молодой человек. – Сам дойду.
– Не, господине, доведем! – Парни ухмыльнулись и, оглянувшись по сторонам, живо потащили Ивана в темный проулок…
Опа! Затащив, один сразу рванул кафтан, другой – пояс… Ему‑то Иван и зарядил от всей души промеж глаз, как когда‑то учил Прохор. Впечатавшись спиною в забор, тать изумленно выкатил глаза. Второй тут же выхватил из‑за голенища ножик, блеснувший в свете луны волчьим недобрым глазом, и молча выбросил руку вперед – Иван едва успел пригнуться и крикнуть:
– Митька, стреляй!
Да, на кулаки, собственные и Прохора, тут надежда была малой, – слишком уж стремительно все происходило. Юноша упал лицом в траву… И тут грянул выстрел.
Митрий не промахнулся, хоть и темно было, и целился, считай, наугад, – крепкая пуля отбросила в темноту схватившегося за грудь лиходея. Другого утихомирил подбежавший Прохор, хватил разок кулачищем, второго удара не потребовалось.
– Молодцы, – поднявшись, похвалил Иван. – Как там Галдяй, не замерзнет?
– Не. Мы его в траву положили, да и ночь теплая.
Нагнувшись, Прохор потрогал шею подстреленного и уважительно шмыгнул носом:
– Наповал. И впрямь – молодец Митька!
– Не он бы – точно б отведал ножичка, – тихонько засмеялся Иван. – Не думал я, что они так обнаглеют – прямо у самого кабака начали. Нахалюги.
– Непуганые ишшо! – Прохор старательно связывал руки задержанного крепкой пеньковой веревкой. – Ничо, этого на правеж выставим – ужо все про подельничков своих расскажет.
– Расскажет, – ничуть не сомневаясь, кивнул Иван и, холодно улыбнувшись, добавил: – Каты у нас славные, дело свое знают.
– Не виноват я, дяденьки, – заканючил тать.
– Вот кату про то и расскажешь. И про целовальника не забудь.
Тать дернулся:
– Так ведь он, Потаня‑целовальник, главный‑то лиходей и есть! А язм что, человеце мелкий…
– Вот, молодец, – похвалил Иван. – Не кочевряжишься. Так мы с тобой, глядишь, и без ката договоримся.
– А как же?! – воспрянул духом молодой лиходей.

Свадьба устроилась по московским меркам – скромно. Гостей было немного, большей частью – лучшие друзья, ну и приказные. Невесту украшала Филофейка‑подружка, младший ее брательник, Архипка, сидел за столом под строгим присмотром Митрия. Прохор наконец‑таки привел свою зазнобу – Марьюшку, дочку Тимофея Анкудинова, владельца нескольких кузниц. Незнамо как он там уговаривал ее батюшку отпустить дщерь – может, и никак, сманил просто, – однако привел, явил‑таки друзьям свою красавицу. И впрямь красива оказалась девушка: очи блестящие, синие, долгая, с лентами, коса. По обычаю, мужчины сидели за столом с мужчинами, женщины – с женщинами (нет, лучше уж сказать – девушки с девушками, так оно верней будет). Митька, на правах шурина, предлагал, правда, сделать по‑европейски, как, к примеру, во Франции иль в иных странах, – девчонок с парнями за один стол посадить, позвать музыкантов.
– Цыть! – на это загодя еще ответил Прохор. – Ты послушай только, о чем на Москве говорят! Мол, царь‑государь польские обычаи не к добру вводит, русскому де духу противные – танцы премерзкие, игрища, баб к мужикам садит. Это про самого царя так говорят, а что про нас скажут? Боюсь, и не скажут ничего, а красного петуха пустят. Нет, уж лучше гусей не дразнить.
Ну, не дразнить так не дразнить, – вполне резонно ведь сказал Прохор. Так и порешили – по‑старому свадьбу сладить, по обычаям московским. Дело несказанно облегчалось тем, что свадебка‑то молодой вышла: жених с невестой оба были сироты, а, стало быть, за неимением маменек‑тятенек, дедушек и прочих родственников, не было и старичья средь гостей, даже посаженого отца – и того не было, без него обошлись, – спасибо отцу Варсонофию, молодому священнику церкви Флора и Лавра, так обвенчал, а уж теперь на свадьбе гулял знатно – не успевали брагу из подпола таскать. Браги, слава Господу, много было, куда меньше – вина. Вот вино‑то и порешили девчонкам на стол отдать, а сами бражицу, да мед, да пиво пили. Парни в сенцах сидели, окно распахнув настежь, девки – в светлице. Дверь распахнули – и обычаи соблюдены (сидят‑то раздельно) и друг друженьку видно, а уж слышно… В светлице песню запоют – в сенях подхватят, ну, и наоборот, соответственно.
В светлице:

Славен город, славен город
Да на возгорье, да на возгорье!

В сенях:

Звон‑от был, звон‑от был
У Николы колоколы, у Николы колоколы!

Молодые вот только утомились туда‑сюда бегать, потом махнули рукой, на пороге встали да взасос – под крики радостные – целовалися.
Почетный гость – князь Михаил Скопин‑Шуйский – не побрезговал, пожаловал, с ним и Жак Маржерет, личный телохранитель царский. Уж и выпили. Правда, не по‑московски – вусмерть упившихся не было, да и кому – приказным разве? Так тем завтра на службу: Ондрюшка Хват ни единого на три дня, на всю свадьбу, не отпустил, да и сам только по‑первости поприсутствовал, а потом, сославшись на дело, ушел. Приказные после его ухода взбодрилися, кружками замахали: наливай, мол, – а чего б не налить? Свадьба ведь! Лишь один Галдяй Сукин квас нестоялый пил: ни к вину, ни к бражице, ни – упаси, Боже – к водке не прикасался, зарок после недавних событий дал. Чуть ведь не преставился парень от перепою, с непривычки‑то! С тех пор и не пил – опасался.
К ночи ближе гостюшки разошлись: первым, как и положено, поцеловав молодых на прощанье, уехал князь Михаил, с ним и Маржерет, а уж потом и приказные потянулись. Остались лишь свои, близкие, да Галдяй Сукин – тоже теперь, считай, свой.
Сели не чинясь, за один стол, снова выпили – теперь уж по‑простому, как меж своими принято. Пару песен спели, плясать начали. А потом Марьюшка – красавица Прохорова – домой засобиралась, мол, поздно уже. Волосы рукою пригладила – тут и Филофейка: на, мол, Марьюшка, гребешок, причешися.
Взяла Марьюшка гребень, глянула и, ахнув, едва не сомлела, – хорошо, подхватил Прохор.
– Что? Что такое? – заволновались хозяева. – Аль вино крепко? Аль жарко?
Девушка, впрочем, быстро пришла в себя:
– Нет, братцы‑сестры милые, и вино хорошее, и не жарко. Дюже гребень мне сей памятен… из рыбьего зуба резной, с ошкуем…

Глава 16
По следу

Нередко царь ходил один по городу пешком, заходил в мастерские, толковал с мастерами, говорил со встречными на улицах.
М. Острогорский. Учебник русской истории

Осень 1605 г. Москва

Гребешок! С ошкуем! Тот самый, что Василиса не так давно подарила Филофейке! И, по словам Марьюшки, именно этот – или точно такой же – гребень она дарила своему бывшему дружку Федотке, с год тому назад погибшему страшной смертью.
Так тот гребень или просто похож? Это выспрашивал Прохор уже после свадьбы. Выходило – тот. Крайний зубец обломан, характерные царапины на спине ошкуя – тот. И гребешок сей Иван самолично привез из‑под Кром. Подарила та девчонка, Гарпя, сказав, что гребень кто‑то оставил иль выронил. Кто?! И где теперь найти Гарпю… Впрочем, о последней как раз доходили слухи, вернее, не столько о ней, сколь о веселых «польских», как их здесь называли, девках. Дескать, они все в Москву подались, за старыми своими кавалерами – поляками, казаками, дворянами. Подались‑то подались… только где их сейчас искать? Впрочем, что думать? Лучше уж спросить знающего человека.
Вот к этому‑то человеку Иван и направился, благо от приказных палат идти было недалеко, всего‑то пересечь площадь. Стояла уже осень, та самая, что зовут золотой: с желто‑красным нарядом деревьев, летящими на ветру паутинками в прощальном тепле солнца, с журавлиным курлыканьем в светло‑голубом небе. Осень… В середине сентября, как раз после свадьбы, вдруг зарядили дожди, но, слава Господу, вскоре успокоились, словно давая людям время спокойно убрать урожай, и в последнюю седмицу погода установилась теплая, сухая, будто бы снова вернулось лето.
Остановившись у ворот царского дворца, Иван вежливо поклонился страже – польским жолнежам в железных, украшенных петушиными перьями шлемах и кирасах, начищенных почти до зеркального блеска мелким речным песком. Вообще‑то, по всем уставам, не рекомендовалось песком латы чистить, но поляки на то плевали, уж слишком большими щеголями были. Как, впрочем, и сам государь.
Едва вспомнив Дмитрия, Иван вздрогнул, – ну, вот он, легок на помине! Как всегда, лихо проскакав через всю площадь наметом, государь ловко выпрыгнул из седла и, бросив поводья стражникам, оглянулся на далеко отставшую свиту. Презрительно прищурившись, сплюнул и покачал головой:
– Эх, бояре, бояре… Мало того, что невежды, так еще и на лошадях кое‑как скачут. Словно мешки с дерьмом, прости Господи!
Иван поклонился, приложив руку к сердцу:
– Здрав будь, великий государь!
– О?! – оглянувшись, удивился‑обрадовался Дмитрий. – Иванко!
И тут же насупился, сдвинул брови:
– Ну что? Ошкуя поймал, наконец?
Юноша вздохнул – ну и память у государя!
– Скоро словим.
– Да сколько же ждать можно, а? – рассердился царь. – Я вам когда еще говорил? А воз и ныне там? Ужо, переведу всех вас в Сибирский приказ, поедете у меня всю Сибирь мерять да на чертежи‑карты накладывать.
– Дело интересное! – оживился Иван.
– Интересное… – Дмитрий несколько поутих. – А с ошкуем‑то кто будет возиться?
– Да поймаем мы его, великий государь, очень даже скоро. Все к этому идет. Тут вся загвоздка в том, что затаился он – ничем и никак себя больше не проявляет.
– Ах, вон оно что! – нехорошо ухмыльнулся царь. – Вам, стало быть, надобно, чтоб еще мертвяк растерзанный объявился! Молодцы, нечего сказать!
– Да словим мы его и так, государь, вот те крест! – Иван размашисто перекрестился на сияющие золотом купола Успенского собора.
Царь неожиданно засмеялся:
– Ладно, ладно, верю. Ведаю – серьезные дела быстро не делаются. И все ж – поторопитесь.
– Поторопимся, государь!
Иван снова поклонился, хоть и знал – не любит царь, чтоб за разговорами лишний раз спину гнули.
– Кажется, я вас обещал к себе позвать, поговорить о Франции, об университетах, – вспомнив, мечтательно улыбнулся Дмитрий.
И тут же, при виде подъезжающей свиты, легкая улыбка его сменилась недовольной гримасой, а темно‑голубые глаза сверкнули затаенным гневом.
– Эх, бояре, бояре… – не высказал – простонал царь. – Опутали вы меня, зацепили… Теперь без вас и дел никаких не решить… – Он перевел взгляд на Ивана и тихо продолжил, будто жаловался: – Вот и тебя с Митрием хотел бы, а не позвать. Бояре скажут: нельзя шушукаться с худородными, не царское это дело.
– Да уж, – усмехнулся Иван. – Я и не боярин даже.
– Ах ты ж! – Дмитрий вдруг весело засмеялся и с силой хлопнул юношу по плечу. Иван аж присел от неожиданности, – царь был человек не слабый, кряжистый, плечистый. – Ты что ж, намекаешь, чтоб я тебя боярством пожаловал?
– Да упаси Боже! – замахал руками Иван и впрямь ничего такого не думавший.
Однако царь рассудил иначе:
– А ведь пожалую! Вот ошкуя поймаешь – и пожалую. А парням твоим – дворянство московское! Эй, эй! На землю‑то не бросайся. Что у вас у всех за привычка такая дурацкая?
– Батюшка, батюшка! – заголосили подъехавшие бояре. – Не изволишь ли отобедать?
– О, явились! – Дмитрий вздохнул и снова улыбнулся Ивану: – Ты вообще чего тут, у дворца, околачиваешься? Боярства ищешь?
– Да нет, Жака… Ну, Якоба.
– А, Маржерета… Во‑он он у бояр крутится. Постой‑ка! Не у тебя ль на свадьбе он не так давно гулеванил с князем Михайлой, мечником моим, вместе?
– У меня, – скромно потупил очи Иван.
– Тогда жди… Сейчас пришлю тебе Маржерета.
Царь повернулся и в задумчивости направился во дворец. Следом, сверкая парчою и драгоценностями, потащилась свита.
Ждал Иван недолго – Жак выскочил сразу. Улыбнулся:
– Бон жур, Жан!
– Бон жур. Са ва?
– Са ва бьен! Э тю?
– Бьен… – Иван улыбнулся. – Отойдем?
– Давай.
Отойдя с десяток шагов от дворца, приятели остановились.
– Слышь, Жак, – негромко сказал Иван. – Помнишь тех девчонок, где мы… Ну, короче, где мы чуть было не подрались.
– А!!! – хитро улыбнулся француз. – Так ты, кажется, недавно женился. А уже про девчонок спрашиваешь! Что, на новеньких потянуло? И правильно. Жена женой, а девки – девками! – Маржерет залихватски подкрутил ус. – Не ту ли черноглазую ты ищешь… мадьярочку, да?
– Гм… – Иван не знал, что и ответить. И что спросить.
Впрочем, Маржерета и не надо было спрашивать, – о гулящих девках он, казалось, знал все, что и поведал юноше с немалыми и большей частью ненужными подробностями.
– Ага, – не дослушав, перебил Иван. – Значит, на Никольской они?
– Да, там… Не на самой Никольской, а ближе к реке… ну, где рядки. Там и найдешь свою черноглазую. Поклон передавай… Опа!
Француз вдруг, что‑то вспомнив, вытащил из‑за пазухи мешочек и, подкинув, поймал на ладонь. Мешочек приятственно звякнул.
– Государь от щедрот своих жалует тебя, Жан, тремя золотыми ефимками, сиречь – йоахимсталерами! На счастье молодому семейству!
– Вот славно! – Иван не скрыл радости, – а чего ее скрывать‑то? Не каждый день золотые ефимки дарят, тем более – царь. – Вот что, Жак, по такому случаю – с меня корчма.
– Ловлю на слове! – шутливо погрозил пальцем француз.
Приятели распрощались, и Иван не спеша зашагал к приказным палатам, даже не догадываясь, что на сегодня его приключения отнюдь не закончились.
Позади послышался вдруг топот копыт и лошадиное ржание. Юноша оглянулся и поспешно отошел в сторону, пропуская вызолоченную карету с одетым в парчовый полукафтанец кучером на козлах.
– Тпрууу!
Нагнав Ивана, карета остановилась. Приоткрылась дверца:
– Пожалуй, Иван Леонтьевич, подвезу.
– Да мне не далеко.
– И все же!
Голос прозвучал настойчивее с этакими властными интонациями. Ну, конечно же, властными, какими ж еще, не простолюдины же по Красной площади в золоченых каретах катаются?!
Пихнув за пазуху мешочек с только что полученными ефимками, Иван заинтригованно полез в возок и уселся на обитое сафьяном сиденье… Лошади медленно тронулись.
– Хе‑хе… – ласково улыбнулся парню какой‑то сивый, богато одетый старик… ну, не совсем старик, а так, пожилой. Противный такой с виду, и бороденка будто бы даже сальная. Голосок тоже мерзкий – скрипучий такой… Господи! Уж не из мужеложцев ли? Ну, с такими разговор простой, – как учил Прохор, с ходу правой в ухо! Впрочем, старичок, кажется, не приставал… Попробовал бы!
– Говорят, ты, Иване, с племяшом моим, князем Михайлой дружишься?
А старичок‑то знакомый… Ну, еще б не знакомый! Князь Василий! Василий Шуйский – Рюрикович, опальный боярин, не так давно полностью прощенный царем.
– Ну да, – юноша кивнул. – Князь Михаил – человек честный и славный.
– То так, так, – внимательно рассматривая Ивана, закивал старый князь. – Государь тебя подарком пожаловал?
Иван моргнул, – ну и князь, уже и это знает! Не счел нужным таить, кивнул:
– Пожаловал.
– Векселем или златом?
Ну до чего ж любопытный!
– Ефимками.
– Это хорошо, – дребезжаще рассмеялся князь. – Векселя‑то государевы казенный приказ к оплате не принимает.
– Как это не принимает? – удивился Иван.
– А так! Злата в казне – кот наплакал. Щедр государь без меры. Не дергайся, не в твой огород камень.
– Да я и не…
– Князь Михайла, племянник мой, тебе на свадьбу что подарил?
– Саблю татарскую, – похвалился юноша. – Рукоять смарагдами изукрашена.
– Хэк… саблю, – презрительно бросил Шуйский. – На вот!
Он взял с сиденья рядом с собой небольшой сверток, развернул – в глаза Ивану метнулось сиянье золота и рубинов.
– Невесте твоей ожерелье… Верней, теперь уж – супруге.
– Благодарствую! – Иван, не чинясь, принял подарок. А чего б не принять? От прощенного‑то боярина, тем более родного дядюшки… ну, если и не друга, то приятеля – человека, несомненно, честнейшего.
– У ворот тебя высажу, – улыбнулся князь. Глаза его, впрочем, смотрели настороженно и цепко. – Это хорошо, что ты от подарка не отказался… Молодец.
Оказавшись на улице, Иван поклонился князю. Тот кивнул в ответ, и карета небыстро покатила в ворота.
– Ну и денек! – покачал головою Иван. – Этак не одну лесопильню можно будет на тихвинском посаде поставить, а две… или три даже!

Гарпю он отыскал там, где и говорил Маржерет – у рядков, на Никольской. Конечно же, не в ряду девиц с кольцами в губах – те были местные и чужих ни за что не пустили бы, – а невдалеке, ближе к речке. Там же, у реки, паслись кони и стояли кибитки. Не гулящие, а перекати‑поле какие‑то. Интересно, а зимовать они где собрались?
Девчонка узнала Ивана сразу, вынула изо рта кольцо – знак продажной любви, – улыбнулась:
– Идем в кибитку?
– Идем, – легко согласился Иван. – Только не затем, зачем ты думаешь.
– Интересно… – Гарпя на ходу оглянулась. – Зачем же?
– Вот! – Поднявшись в кибитку, Иван протянул девушке гребень. – Узнаешь?
– Нет… Впрочем…
Взяв гребешок, Гарпя поднесла его к глазам, всмотрелась:
– Ах да… сама ж тебе его и дала. Там, под Кромами. Помню‑помню… Важный московит его у меня оставил, забыл, наверное… Чувствую, ты о нем хочешь спросить, так?
Иван молча кивнул.
– Боюсь, не помогу тебе, – сокрушенно вздохнула девушка. – Признаться, плохо его помню… да их там много захаживало. Кажется, сильный такой… Да, однорядку он у меня прижег светильником – как раз по подолу. Дорогая однорядка, черная такая, бархатная…

Сказать по правде, Иван рассчитывал узнать больше, куда больше, но, увы, просчитался, как это частенько бывает с любым, даже самым опытным дознавателем. Впрочем, были еще наметки, и много, оставалось лишь свести все эти вроде бы, на первый взгляд, разрозненные сведения в одну кучу. Да и Митрия расспросить – что он там вызнал среди приставов и катов? Может, все же не сам по себе повесился Телеша Сучков? Может, помог кто?
– А ничего не вызнал, – придя в хоромы, отмахнулся Митька. – Квасу не осталось ли? В горле сохнет.
– Бери вон бражку.
– Давай…
Напившись, Митька развалился на застланном волчьей шкурой сундуке и, блаженно вытянув ноги, пояснил:
– Пристава, что тогда, в ночь, караулили в темнице, с Овдеевым в Польшу уехали в числе прочих стражей. Вернутся – расспросим. К декабрю должны бы.
– Что ж, подождем, – неожиданно улыбнулся Иван. – А пока кой‑чего пособираем, повспоминаем, запишем тщательно, – помнишь, как Ртищев учил, царствие ему небесное?
– Да уж, – Митрий перекрестился. – Андрей Петрович частенько говаривал: что в голове, а что на бумаге – две большие разницы.
– Вот этими разницами‑то мы и займемся.
Зачинался новый месяц – октябрь, грязник, как его называли на Руси. Бабье лето закончилось, небо затянули плотные тучи, солнечные сухие деньки сменились проливными дождями. А затем выпал и первый снег.

Эпилог
Вот он!

…И того убойца самого, и кого он на такое же убойственное дело научил, самих казнити смертию же, безо всякого милосердия.
Соборное уложение 1649 г

Декабрь 1605 г. Москва

Ночесь кто‑то лазил на дворе в амбар. Ничего, правда, не взяли, – что там брать‑то? Но – вот гады – собаку прибили. Сволочи! И что им в амбаре понадобилось?
Ладно. Пес с ним, с амбаром, – что‑то нехорошее приключилось вдруг с Василиской, словно сглазили: то спину ломило, то бок, а то так становилось плохо, что хоть кричи. Ивана, конечно же, страдания молодой супруги выбивали из колеи: уедет утром в приказ, усядется принимать челобитные, а сам мыслями далеко‑далеко – как там дома молодая жена, по здорову ли? Ох, не по здорову!
– Лекарю б ее показать…
– Лекарю? Так у тебя ж ворожея знакомая есть! – вспомнил Прохор. – Вот к ней и сходи. Знаешь, эти ворожеи многие болезни куда лучше лекарей‑иноземцев лечат.
– Ворожея? – Иван почесал голову, вспомнил. – Ах да, есть такая… Олена.
Олена – мать когда‑то вырученного Иваном из застенка Игнатки – жила где‑то на Поварской, где точно – должен был знать хозяин постоялого двора Флегонтий. К нему Иван и отправился, свалив челобитные и всякую мелочь на Прохора с Митькой. Сел на коня, поскакал, искоса глядя, как в лучах зимнего солнышка сверкает жемчугом летящий из‑под копыт снег. День стоял славный, с легким морозцем и чистым нежно‑бирюзовым небом, лишь где‑то на горизонте, за городской стеной, за Новинской обителью, над дальним лесом повисла маленькая сизая тучка.
– Здоров будь, Иване, – встретился на пути Ондрюшка Хват, стряпчий. Испортил‑таки настроение, – вот уж кого Иван совсем не хотел сейчас видеть. Чуть позже…
– Чего хмурый такой?
– Будешь тут хмурым. Супружница занемогла.
– Так лекаря позови.
– К нему и еду.
Не надо было знать Ондрюшке о ворожее Олене, не надо было, по крайней мере – сейчас. Появилась – вот только что – одна мысль, ранее дремавшая. А вот теперь всплыла вдруг, и Иван корил себя, – что ж позабыл‑то, что? Ведь когда еще собирался проверить ворожей? Да вот закрутился, погряз в делах и делишках, запамятовал: все ведь в голове не удержишь, а записывать с некоторых пор опасался, – больно уж могущественным человеком оказался тот… если это он, конечно…
– Ты, это, недолго только… – неожиданно предупредил стряпчий. – Овдеев сегодня приезжает, вместе с посольством.
– Наконец‑то! – искренне улыбнулся Иван и, кивнув на прощанье Ондрюшке, хлестнул коня плетью.

Олену он отыскал быстро, – Флегонтий (с недавних пор – агент Земского двора) даже послал с Иваном слугу – показать избу ворожеи. Изба выглядела справно – высокая, на подклети, с резным крыльцом и тесовой крышей, с трубою – знать, топилась по‑белому, – с окнами из небольших, в свинцовых переплетах, стекляшек. Двор большой, с амбаром и птичником; из конуры, загремев цепью, выскочил здоровенный пес, залаял. На лай его вышел на крыльцо молодой парень в накинутом поверх кафтана армяке. Присмотревшись, Иван узнал парня и улыбнулся:
– Игнатий, убери псинища!
– Ой… Иване Леонтьевич… – парнишка тоже узнал своего спасителя. – Наконец‑то, пожаловал! Думали и не дождемся… Ты входи, входи, господине, не стой. Посейчас я пса приберу…
Поднявшись на крыльцо, Иван миновал просторные сени и вошел в обширную горницу с большой изразцовой печью. Хозяйка – простоволосая женщина с милым, еще довольно молодым лицом, оторвавшись от варева, взглянул на гостя и, ахнув, поклонилась до самого пола:
– Здрав будь, господине. Уж не чаяли, что и зайдешь. Сейчас на стол соберу!
– Некогда мне гостевать, Олена, – грустно покачал головою Иван. – По делу я. Супружница моя, Василиса, занемогла что‑то.
– Садись, господине, за стол, – непреклонно произнесла ворожея. – Буду тебя потчевать – заодно и расскажешь.
Иван снял шапку, сбросил на руки Игнату беличий полушубок, сел:
– Ин ладно.
Внимательно выслушав гостя, Олена налила чарку водки, принесла пирогов и снова поклонилась:
– Выпей да закуси, господине. А горю твоему поможем, не сомневайся – сегодня ж пойдем, на супружницу твою занемогшую взглянем.
– Нет, – Иван вдруг потемнел лицом. – Сегодня, пожалуй, не выйдет. Знаешь что, Олена? Приходи завтра, прямо с утра. Знаешь, где я живу?
Ворожея улыбнулась:
– Знаю.
– Только уговор, – понизив голос, погрозил пальцем гость. – Жирком человеческим жену мою лечить не надо. Лучше другими снадобьями.
– Что ты, господине! – повернувшись, Олена быстро перекрестилась на висевшую в углу икону. – Вот те крест, я такими делами не занимаюсь…
– Ты – нет… – прищурился юноша. – А кто занимается?
– Про то не ведаю.
– Ой ли? – Иван обернулся на хлопотавшего у печи Игнатку и жестко приказал: – Парня выпроводи, разговор есть.
Ворожея, видать, хотела что‑то возразить, но, взглянув на гостя, предпочла этого не делать. Подозвала сына:
– На торжище сходи‑ко, Игнате. Соли купи – кончилась.
– Так завтра же собирались!
– Сейчас иди.
Не споря, Игнат нахлобучил на голову шапку и, поплотней запахнув армяк, ушел, на прощанье поклонившись Ивану.
– Так вот, о человечьем жире… – дождавшись, когда на крыльце затихли шаги, негромко продолжил гость. – А также – о печени, сердце и прочем… Кто из ворожей то пользует? Кто?!
Олена неожиданно заплакала, плотно стиснув губы.
– Не хочешь называть? – встав из‑за стола, Иван подошел к ней вплотную и взял двумя пальцами за подбородок. – Боишься последствий?
– Господине…
– Боишься… Ладно, не называй. Скажи только, кто приносил жир и все прочее? Только не говори, что не ведаешь. Наверняка ходили средь вас, ворожей, слухи…
– То только слухи, господин.
– А ты мне их передай – интересно послушать.
Олена вдохнула и скупо пересказала все то, что слышала от других ворожей и колдуний.
– В черной однорядке, говоришь? На подоле прожженной.
– Да, вот тут, – женщина показала. – Слева…
– В таких пол‑Москвы ходит.
– Ну, уж что слыхала – сказала.
– А не говорили колдуньи, как он выглядел? Из знатных людей или, может быть, из простых?
– Не знаю… Хотя… Слыхала краем уха, что, по повадкам, вроде бы из простых… но ведет себя как боярин. Важно.
– Важно, говоришь? Ну‑ну…
Задав ворожее еще пару вопросов, Иван удовлетворенно кивнул и, простившись, отправился восвояси обратно на Земский двор. Правда, по пути заглянул снова к Флегонтию:
– Говорят, есть у тебя один паренек, человече… что чужие замки, как свои открывает.
– Что ты, что ты, милостивец! Окстись! Нешто я таких татей приваживаю? – Хозяин постоялого двора испуганно замахал руками.
– Насчет татей – это мы потом с тобой поговорим, Флегонтий, – нехорошо прищурившись, пообещал Иван. – Вдумчиво так поговорим… и не здесь… коли ты уж мне никак удружить не хочешь. Прощай пока…
– Постой, постой, милостивец! – Флегонтий ухватил гостя за рукав и, состроив умилительную гримасу, прошептал: – Тебе парнишка‑то насовсем надобен? Для дыбы?
– Был бы для дыбы – я б к тебе не пришел, сам бы сыскал, не сомневайся. На время он мне нужен, по личному, можно сказать, делу.
Хозяин постоялого двора посветлел ликом:
– Так бы сразу и сказал, господине! Так бы сразу и сказал… Пожди‑ка чуток…
Он повернулся, подзывая из глубины людской залы служку:
– Кондратий!
– Что, Флегонтий Иваныч?
– К Пахе Звездарю сбегай. Скажи… – Флегонтий обернулся к Ивану. – Чего сказать‑то?
– Чтоб сразу после обедни был на Чертольской… ну, скажем, у кабака… Со всем своим инструментом.
– Слыхал, Кондратий?
– В точности все передам, Флегонтий Иваныч!
Вернувшись в приказ, Иван без удивления понаблюдал за царившей там суетой: приказные мыли полы, оттирали стены, бегали туда‑сюда с увесистыми кипами бумаг, какие‑то раскидывали по отделениям‑четям, какие‑то – вручали лично дьякам. А некоторые даже сжигали. Ну, все ясно – ждали Овдеева. Как раз сегодня должен был приехать, к вечеру. Вдруг да в приказ решит по пути завернуть, не дожидаясь завтрашнего утра?
Заглянув в сыскную каморку, Иван кивнул своим:
– Собирайтесь. Дело есть.
– А что за дело?
– По пути расскажу. Ты, Прохор, надеюсь, еще кулаками махать не разучился?
– Ха!
– А ты, Митя, из пистоля по‑прежнему бьешь?
– Спрашиваешь! Почти каженный день с князем Михайлой стреляем.
– Ну, идемте оба…
– Постойте! – Из своего угла высунулся из‑за кипы бумаг подьячий Галдяй Сукин, поморгал обиженно. – А я? Я‑то как же? Чего меня не берете?
– Тебя? – Иван вдруг улыбнулся и махнул рукой. – Черт с тобой, сам напросился. С порохом‑зельем обращаться умеешь?
– Умею! – накидывая на плечи армяк, радостно закивал Галдяй, а потом, уже тише, чтобы никто не услышал, добавил: – А не умею, так и научиться недолго. Не такое уж хитрое дело.

Уже стемнело, когда к хоромам подъехали всадники. Один спешился, обернулся, крикнул повелительно:
– Езжайте. Утром явитесь к докладу.
– Спокойной ночи, господине… – почтительно попрощались всадники. Двое из них – здоровенные бугаи – остались.
В темноте, быстро удаляясь, застучали копыта. Вдруг пошел снег, повалил мягкими хлопьями; заскрипели ворота…
– Черт знает что! – громко выругался спешившийся всадник. – Евстафий, ты что, один здесь? А где остальные?
– Охряй занемог, а где Федька с Хилаем – не ведаю, – послышался дребезжащий старческий голос.
Вспыхнул факел. Таившийся за углом Иван вышел из темноты:
– Здрав будь, Артемий Овдеевич!
Овдеев вздрогнул, обернулся:
– Иван! Ты как здесь?
– Да вот, зашел переговорить. В избу пустишь?
– Заходи, – Овдеев прищурился. – Чтой‑то я тебя в приказе сегодня не видел. А ведь заезжал.
– Знаю.
– Ты поднимайся… Я тут распоряжусь. Евстафий, проводи гостя в горницу!
– Так, господине… замок.
– Ах да… Держи ключи!
Высокое крыльцо, сени, низкая притолока… Замок. Большой, увесистый… Слуга в черной бархатной однорядке с прожженным подолом зазвенел связкой ключей, отпер. Войдя в горницу, зажег свечи и в ожидании хозяина почтительно встал у двери.
Ну вот, кажется, и все… Кончится скоро все… скоро… вот уже сейчас.
Усмехнувшись, Иван подошел к печи… Странная была печь – топилась не из горницы, а из соседней людской. Горячая! Юноша приложил руки к изразцам с рисунком в виде красных тюльпанов. Потом подошел к стене… вот здесь вроде бы выцвело… и гвоздик.
– Увидел чего? – насмешливо поинтересовался с порога Овдеев.
Иван неспешно обернулся:
– А картинку‑то с мельницами куда дели, Артемий Овдеевич? Ту, что купец Никодим Рыло подарил.
– Не подарил, а в обмен дал, – усаживаясь в кресло, усмехнулся Овдеев. – Вижу – ты даром времени не терял. – Он зло прищурился.
– Да уж, – светски улыбнулся гость. – Сказать по правде, пришлось нелегко… слишком уж умело вы заметали следы… господин Ошкуй!
– Тихо, не дергайся! – Овдеев мигнул, и двое бугаев – приставы, те самые, в дежурство которых повесился Телеша Сучков, – бросившись от дверей к Ивану, заломили юноше руки.
– Вот так‑то лучше, – нехорошо усмехнувшись, кивнул хозяин. – Посадите его на лавку… Теперь обыщите.
Опытные руки приказных ловко зашарили под кафтаном и за голенищами сапог, вытащив на свет Божий два длинных ножа и кистень.
– Больше ничего нет, – улыбнулся Иван. – Вот, ей‑богу!
– Оставьте нас, – хмуро бросил Овдеев и пристально посмотрел на гостя. – Чего пришел?
– Поговорить.
– Хм… Признаться, я тоже хотел сегодня тебя навестить, больно уж ты прыткий молодой человек! Слишком прыткий… Я ведь приехал еще вчера… Не заходил ни домой, ни в приказ… Ну? – Овдеев сверкнул глазами. – Говори, коль пришел! Только не думай, что тебе хоть что‑то поможет.
– Давайте так, господин Ошкуй, – улыбнулся Иван. – Я начну рассказывать, а что мне будет непонятно, спрошу. Хорошо?
Овдеев кивнул:
– Только прошу побыстрее.
– Итак, – начал Иван. – Как я вышел на ваш след…
– Да, интересно…
– Как ни странно – через гребень. Тот самый, что вы подобрали, убив несчастного Федотку… Парнишка‑то чем вам помешал? Неужто посчитали за соперника?
Овдеев цинично кивнул:
– Щенок вполне мог занять то место, на которое нацелился я.
– Поэтому вы убили еще и сына боярина Ивана Крымчатого, племянника воеводы Федора Хвалынца, Ртищева, наконец!
– Ртищев был обречен, – хмуро согласился Ошкуй. – И не только тем, что занимал мое место. Он, сволочь, слишком много узнал. Даже напросился ко мне в гости – сидел вот в этом самом кресле… болтал, так, ни о чем… Но я догадался, почувствовал – подозревает!
– И слуга Телеша Сучков подсыпал ему яд, – продолжил Иван.
Овдеев ухмыльнулся:
– Догадливый. Телеша, видишь ли, содомит. Я то узнал, присматриваясь к Ртищеву… на том и сыграл. А он, дурачок Телеша, захотел много денег… дурачок…
– Как же ему их не захотеть? Убить трех человек, устроить пожар, – на одно лампадное масло, небось, ушла немалая сумма. Заработал парень, что и сказать. А вы, значит, не захотели платить? Ай‑ай‑ай…
– А вот тут ты не прав, друг мой! – неожиданно расхохотался Ошкуй. – Телешу убил не я, а ты и твои люди. Вы ведь его отыскали? И что я должен был делать? Телеша – опасный свидетель. Честно говоря, не ожидал, что Галдяй Сукин вообще до него доберется. Не ожидал!
– Нехорошо недооценивать людей.
– Как и переоценивать.
– Да уж, – согласно кивнул Иван. – Ефим Куракин – он тоже вам мешал?
– Да! Мог занять место… Потомок знатного рода.
– И князь Михаил Скопин‑Шуйский? Вы ведь даже меня нацеливали на него! А потом он вдруг неожиданно стал мечником – и надобность в его убийстве отпала. Теперь он вам не мешает… Постойте‑ка! – Юноша закусил губу. – Это что же, значит…
– Вот именно! – глухо расхохотался Овдеев. – Совсем скоро я получу думный чин! Не от этого царя, так от следующего…
– Что?!
– И стану во главе всего Земского двора, а это власть, почет, сила! И заметь – всего я добился сам. Сам! Я ведь из худородных, как, впрочем, и ты… Отец мой, обедневший дворянин, запродал меня в холопы… О! Как надо мной издевались! Били каждый день, однажды чуть было не сожгли… впрочем, не буду рассказывать.
Глаза Овдеева вдруг засверкали, голос зазвучал громко и страстно, чувствовалось, что ему давно уже хотелось выговориться, быть может, даже подсознательно оправдать себя. Наверное, эти слова он не один раз уже мысленно повторял сам себе, и вот сейчас явно был рад неожиданно представившейся возможности… на что и рассчитывал Иван.
– Я был умен с детства, – хищно раздувая ноздри, продолжал Овдеев. – Быть может, будь я глуп, меня бы не задевало ни чванство, ни грубость, ни непроходимая тупость сильных мира сего. Сам посуди, я достиг известных чинов благодаря лишь собственному уму, силе, способностям, добирался к власти трудно и долго, да что там говорить – положив на это целую жизнь! А какой‑то глупый недоросль получает все на блюдечке! Просто так! Потому что он – из знатного и древнего рода. Может быть – тупого, злобного, выродившегося, но древнего. Все должности заполонили эти тупые ублюдки! Справедливо? Нет. И я решил… в детстве еще решил: если представится случай, восстановить попранную справедливость. Не только для себя восстановить, но и для таких, как ты, Иван, для таких, как люди из твоего «отряда». Жаль, что ты слишком поздно это понял. А мы ведь могли быть вместе!
– Как с Ондрюшкой Хватом? – скривил губы Иван.
Овдеев кивнул:
– А, ты и это знаешь.
– Догадаться несложно. В приказе явно был соглядатай, – слишком уж многое утекало. Оставалось лишь вычислить – кто.
– Умен, умен, – покачал головой Ошкуй. – Честно говоря, жаль, что ты не со мной. Жаль. И даже сейчас ничего не просишь.
– Ты все равно не поверишь… – Иван отбросил в сторону холодную вежливость.
– Верно. По сути, ты уже мертвец. Хочешь еще что‑то спросить?
– Не спросить, – Иван улыбнулся. – Сказать.
– Ну, говори, говори…
Пленник прищурил глаза и заговорил негромко, чуть слышно, постепенно повышая голос:
– Ты говорил о местничестве. Все правильно говорил, хорошо… Конечно, несправедливо, чтобы какой‑то дундук занимал важную должность лишь по праву рождения. Это вызывает недовольство и зависть. Да‑да, именно зависть. И не простую, а смешанную с той дикой злобой, что всегда ходит рука об руку с завистью. Это как раз твой случай, Овдеев! Ты ведь не просто убивал людей – ты делал это жестоко, наслаждаясь страданиями! Вскрывал грудные клетки, вырывал внутренности, срезал жир. И чем дальше, тем больше тебе это нравилось. Да и приятно было, и совесть оставалась спокойной, – всегда хорошо чувствовать себя защитником справедливости. Только нельзя защищать справедливость кровью, смертью и людской болью! Зачем ты их мучил, Овдеев?
– Хотел вызвать ужас… И вызвал! – Ошкуй гулко захохотал, показав желтые, похожие на медвежьи клыки, зубы.
– К тому же – колдуньи и ворожеи неплохо платят за людской жир и внутренности, – негромко заметил Иван. – Постепенно ты привык убивать, Овдеев! Тебе стали доставлять наслаждение чужие муки – вот почему ты убил и утопил в ручье несчастных детей – Антипа и Кольку, вот почему хотел расправиться с Архипкой, вот почему…
– Они меня видели! – визгливо перебил Овдеев. – Могли узнать!
– Ловко ты нас провел тогда с выстрелом, помнишь? Ловко… А сын купца Евстигнеева? Он‑то тебе чем помешал? Просто, как Архипка, попался на глаза в нужных условиях? И ты не смог устоять… да и хотел ли?
– Заткнись! – подскочив, Ошкуй закатил пленнику звонкую оплеуху.
Иван дернулся, сплевывая на пол кровь.
– Ишь, разговорился, – с ненавистью бросил Овдеев. – Ты знаешь, что будешь умирать долго?
Пленник молчал.
– И не только ты, но и твоя супруга… Мой человек давно затаился в амбаре на твоей усадьбе.
– Ондрюшка Хват? – Иван усмехнулся.
Ошкуй кивнул:
– Он. Впрочем, тебе от этого знания никакой пользы… Сейчас я займусь тобой… сейчас, сейчас…
– Может, покажешь напоследок маску? – вскинул глаза юноша. – Ну, ту самую, медвежью. Любопытно было бы посмотреть. Кстати, откуда она у тебя?
– От дядюшки‑помора… х‑ха… Покойника. Согласись, совсем иное дело, когда вместо обычного убийцы жертва в свой последний момент видит перед глазами страшного зубастого оборотня – ошкуя! – Овдеев гулко захохотал, и в его смехе слышался смертный приговор Ивану. – Хочешь посмотреть маску? А не слишком ли ты любопытен? Впрочем, что ж – изволь…
Отвязав от пояса ключ, Овдеев подошел к стоявшему у стены большому, обитому железными полосками сундуку, запертому затейливым замком. Оглянувшись, подмигнул жертве и, со смехом открыв замок, откинул крышку…
И в испуге отпрянул! Прямо на него ринулся из сундука огромный оборотень – ошкуй.
Оп! Оборотень всего лишь раз махнул рукой – и Овдеев, получив хороший удар в скулу, впечатался в стену и медленно съехал на пол.
– Э, – заерзал Иван. – Ты его там не того, Проша?
– Не! – Прохор снял тщательно выделанную из медвежьей головы шапку и наклонился к Овдееву. – Обычный удар. Сейчас очухается.
Ошкуй пришел в себя гораздо быстрее, нежели планировали приятели. Пока Прохор развязывал Ивана, Овдеев поднял голову и криком позвал приставов.
Два выстрела грохнули разом, один за другим… Прохор сжал кулаки – и Ошкуй дернулся в сторону, к печке.
Скрипнула дверь, и на пороге показался Митрий с парой дымящихся пистолетов в обеих руках.
– В сенях дожидались, с пищалями, – усмехнувшись, пояснил юноша. – Хорошо, свечки жгли – не промазал.
– Да уж, вижу, что…
В этот момент Овдеев вдруг прыгнул к окну и, выбив всем телом свинцовую раму, выпрыгнул из горницы прочь…
– За ним! – бросаясь следом, громко закричал Митька. – Уйдет ведь… Уйдет…
За окном грянул вдруг взрыв огромной силы, такой, что Митьку отбросило от окна, а дом затрясся, словно вот‑вот развалится. Впрочем, толстые бревна выдержали взрывную волну, пусть и со скрипом, а вот во дворе, похоже, разверзся ад – с такой силою рвалось к небу злое желто‑красное пламя.
– Бежим! – подхватив Митьку, парни бросились прочь из избы. И вовремя – огонь уже перекинулся на крышу.
На дворе усадьбы огромным костром пылали развалившиеся постройки, перевернутые взрывом сани, солома…
– Осмелюсь доложить, – выскочил неизвестно откуда чумазый и улыбающийся Галдяй. – Ваш приказ выполнен – сигнал людям князя Михайлы подан!
– Сигнал? – схватившись за голову, Иван застонал, не зная, плакать или смеяться.
– Ну да, сигнал, – заулыбался подьячий. – Как и наказано было – сразу после выстрелов поджечь пороховое зелье. Я и поджег.
– Ну, молодец, – нервно хохотнул Иван. – Тебе сколько зелья приказано было в заряд заложить? Фунт?
– Не‑а. – Галдяй тряхнул головой. – Не фунт, а пуд! Ну, разве ж с фунта хороший взрыв выйдет?!
– Так ты что ж, Галдяй, – затрясся от смеха Прохор, – пуд зелья в сигнальный заряд заложил?
– Не, не пуд. Для верности – полтора шарахнул. Уж точно услышат…
– Да уж. – Митрий оглянулся на пылающую усадьбу. – Услышат. Смотри, как бы не оглохли!
Галдяй опасливо отстранился от пламени и прислушался:
– Ну вот! Я же говорил, услышат! Эвон, копыта по насту стучат – едут.
И в самом деле, на улице слышался стук копыт и крики. Миг – и во двор усадьбы ворвались всадники – рейтары во главе с князем Михайлой Скопиным‑Шуйским. На молодом князе была меховая шапка и епанча из красной блестящей ткани, а рядом с ним, верхом на белом коне гарцевал сам государь Дмитрий Иванович.
– А, опять вы, – ухмыльнулся он, увидев Ивана с приятелями. – Может, объясните мне, что тут вообще происходит?
– Ошкуя ловим, великий государь, – поклонившись, доложил Иван и кивнул на лежавшее в снегу тело. – Вот он!
– Овдеев?! – подойдя ближе, ахнул царь. – И что, имеются доказательства?
– Самые серьезнейшие, государь.
– Представите завтра, – коротко приказал царь и вдруг, хитро посмотрев на Ивана, молвил, уже заворачивая лошадь к воротам: – Кажется, я кому‑то обещал боярство?
Дмитрий и свита уехали, парни вместе с князем Михайлой тоже отправились к себе на Большую Ордынку, а на дворе горящей усадьбы, как всегда, осталась лишь пожарная четь Никифора Онисимова. Осталась и, оттащив в сторону труп Ошкуя, занялась привычным делом.
На усадьбе ребят встретил молодой кулачник Анемподист с друзьями.
– Ну что? – въезжая в ворота, взглянул на них Прохор.
– С первого удара! – Анемподист радостно подул на кулак. – Там, в амбаре, до сих пор и валяется…
– Жив хоть?
– Да жив… Эвон, волокут парни…
Парни волокли под мышки обмякшего стряпчего Ондрюшку Хвата.
– Ну, вот и славно, – вбегая по лестнице на крыльцо, улыбнулся Иван. – Теперь бы еще Василиска…
И едва не столкнулся в дверях с Оленой.
– Ну что? Вылечила?
– А и не надо супружницу твою лечить, – улыбнулась вдруг ворожея. – И голова кружится, и есть не хочется, и тошнит, и все тело ломит… С женщинами такое бывает.
– Что‑что?
– Да ничего. Ребеночек у вас скоро будет, вот что!
Иван как стоял, так и сел прямо на ступеньку лестницы. Услыхав новость, во дворе радостно завопили Прохор и Митрий. Захлопотали, прося гостей в дом, слуги, и Иван, наконец поднявшись, вбежал в покои жены, обнял…
Василиска счастливо вздохнула.
А где‑то далеко, на Чертольской, никому не нужный, валялся в снегу остывший труп Овдеева‑Ошкуя, «борца» за справедливость и гнусного упыря. И никому не было до него никакого дела, никто не ходил рядом, не показывал пальцем, не кричал, в страхе пряча глаза, – вот он!
И слава Богу!